Заскрёбышек



Отцовское сердце вдруг кровью облилось, но на словах он все-таки корил Гурьяна:

- Есть нечего, так, видно, жить весело, сынок!.. С каких это радостей ты пьешь-то?..

Гурьян дрожал на морозе, и у старика не хватило духу стегнуть по лошади и уехать от него... И он, повернув назад коня, сказал:

- Садись, поедем, што ли... Где живешь-то?..

- Да я вот у товарищей... - повеселев, ответил Гурьян и, взяв у отца вожжи, крикнул им:

- Давай, ставай, ребята, на запятки...
IV

аркелу не хотелось заходить в старую, полупогребенную сугробами избушку на окраине города. У избушки не было ни двора ни кола. Не за что было привязать Савраску. Но старик видел, что Гурьян дрожит и надо было на путь ставить парня, поговорить с ним по-отечески.
... По избе забегала, прибираясь, старая, сухая баба, а на печи лежал и пьяно бормотал с собою бритобородый пожилой мужик.

Маркел даже и шапки не снял и не помолился, так худо сделалось у него на сердце...

Но Гурьян, пожимаясь, лепетал:
- Проходи, садись на лавку... Сейчас самовар поставят... - он заискивающе взглянул на бабу и тотчас же круто обернулся к старику:

- Да вот чего, тятя. Дай-ка мне с полтинник денег... Я в лавочку сбегаю, сахару да кренделей куплю к чаю...

- Да ты не хлопочи! - сказал Маркел. - А сядь вот да потолкуем лучше...

- Дак, вот уж за чайком и потолкуем... Ты што - уж видно брезгуешь - и чай пить у меня не хочешь!..

Маркел как-то безвольно потянулся к себе за пазуху, достал привязанный к шее кошелек и отсчитал полтинник медяками:

- На-ко, держи, не то...

Гурьян быстро выбежал на улицу, но в ту же всунул голову в приотворенную дверь и крикнул:

- Тятя! Я на Савраске съезжу... Поскорее будет...

Товарищи Гурьяна - один сын хозяйки, другой ее племянник - о чем-то потихоньку разговаривали возле печки, а старуха наставляла самовар.
Маркел спросил у бабы:

- Давно он поселился-то у вас?..

- А вот шеста неделя... Деньжоночек-то нету же... Никак не может все найти местишка-то себе... Поступил же на пивной завод, так чижало, говорит, шибко... Родители, говорит, у меня люди достаточные, ну и верим - кормим... Жалко тоже...
Поговорили. Помолчали...

Маркел опять вышел на улицу, а Гурьян все еще не возвращался...

Маркел опять вернулся в избу. Посидел, поговорил...

- Да он не на вовсе ли уехал! - вдруг заворочала белками баба.

Парни выбежали из избы, потом вернулись...

- Нету! - беспокойно в один голос сказали они.

Маркел еще раз вышел из избушки. Постоял с захолонувшим сердцем... Гурьян не возвращался... Из избушки в одном платьишке вышла и стала подле него баба.

- А што ему! Дескать - отец, в полицию заявлять на сына не станет, и уехал... Теперь догони-ка его...

Маркел заметался, хотел было бежать вслед за Гурьяном, но баба, поджав под мышки кисти рук, вдруг закричала:
- Эй, дедушка! Да ты хучь заплати на харчи-то!.. Ведь шесть недель кормили мы его...
Маркел хотел было ускорить шаг, но Гурьяновы товарищи схватили его с двух сторон за рукава, и старику глаза их показались большими и белыми, как ложки с простоквашей.

Он подошел к избушке, вынул из-за пазухи кошелек и глухо спросил:

- Сколько?

- Да хучь четыре с полтиной насчитай... - кричала баба, готовая как будто вырвать кошелек у старика.

Маркел поспешно трясущейся рукою отдал деньги и быстро и неверно зашагал по начинавшей темнеть городской окраине.

... Он не пошел в полицию и не искал Гурьяна. Он вернулся на постоялый двор, провел там ночь без сна, а назавтра стал искать попутчика домой.
А дома удивленному Степану объяснил, что Савраску с санками отдал Гурьяну.

- Пусть это будет ему мой надел!.. - сказал старик и не глядел в глаза Степану...