Заскрёбышек

У Маркела Селезнева, если не считать умерших, было пять сынов: Аким, Василий, Степан, Данила, Гурьян, да еще было три дочери...

Маркел - мужик почтенный, исконвешный пахарь, резонный человек. Слова на ветер не бросает и худому детей своих учить не станет. Всех вырастил, взлелеял, наделил, каким умел талантом. Двух дочерей замуж выдал. Одну похоронил на возрасте. Четырех сынов женил, из них два оттрубили царю службу. Акима, Василия и Данилу выделил - живут своими домами. Степан живет при нем, отца-мать кормит. Только один Гурьян, любимый сын, меньшак, заскребышком зовет его Маркел, - ходит холостым. Да Манечка, приемная девчоночка двенадцати годков, не пристроена...

Но никто так не сушил, не заботил так стариков, как Гурьян-заскребышек, рожденный после Данилы через десять лет...

- Случилось как-то, прости Бог! - говорил Маркел. - Старухе-то бы надо уж давно на сухарях да на воде молитвой жить, а она на шестом десятке сына принесла... Ну, да меня-то старого пса, нечего хвалить...

И Гурьяна - первого дитя - Маркел отдал грамоте учить. Никто в семье грамоте не знал... И не до грамоты было - все с малых лет в работу пошли. Пашню вел Маркел большую, а наемного труда терпеть не мог... Ну, да раньше и школы не было в селе. А тут и школа появилась, и из-за старших братьев да из-за достатка - меньшаку поблажки больше. На неге парень стал расти, а когда бывало, принесет из школы книжку да начнет учить урок - Маркел присядет рядом и таково-то радостно слушает разные стишки да побасенки - просто другой раз никому дыхнуть не даст, пока Гурьян "учится"...

- Ни один из нас не видел таких гостинцев и поблажек, как любимец Гуринька! - говорит теперь Степан и прибавляет с укоризной: - Вот и выгладил сыночка... Робить дак ребенок, а пить дак мужичок...

Маркел, недавно похоронивший старуху, редко говорил теперь. Все больше молился да вздыхал. Но за любимого сына заступался:

- Да кто молодой-то не такой был?.. - мирно урезонивал он Степана. - Все шалят, пока в ум не вступят... Женится - остепенится...

- Нет, ты не знаешь, што про него люди говорят... Мы - все братья - уж и рукой махнули... Молчим - тебя на грех наводить не хотим... А люди-то, небось, молчать не станут...

- А-а, мало ли што люди-то наболтают!.. - возражал старик, теребя длинную седую бороду...
II

рошло лето.
Холостежь по вечерам собиралась на задворках у купца Колова, у захватанных дверей обширного бревенчатого маслодельного завода, к которому сходилось много девок с молоком. Девки шли на молоканку, как к обедне, - разряженные, с празднично - смеющимися лицами, потому что у молоканки всегда веселье: пляска, песни, граммофон, гармошка.

Гурьян являлся туда почти всегда верхом на гриваче Савраске. В суконном пиджаке, сшитом отставным солдатом, в триковых пестрых брюках, в черной шляпе, нахлобученной на оттопыренные уши - Гурьян глядел франтом в сравнении с прочими ребятами. При этом у него из-под пиджака всегда выглядывали пышные кисти гарусной покромки, отданной ему в "задаток" белолицей Катериной.

Подбежав к заводу рысью, Гурьян еще издали отыскивал глазами зеленый полушалок Катерины и налетал на нее вместе с лошадью, пытаясь опрокинуть ведра с молоком или с пахтой... Катерине это нравилась, пока она не разглядела парня, пока не познакомилась с его ухваткой. Но потом она покаялась, что отдала ему покромку. А однажды, когда он набежал на девку с лошадью, и Савраска наступил копытом на ее башмак, Катерина рассердилась:

- Да ты што дуришь-то? Дикошарый!..

- Катька! - пригрозил Гурьян, морща красное, скуластое, безусое лицо. - Ты у меня смотри!.. и он громко выругал ее худыми словами.

- Да ты што поганишь рот-то!.. Кто тебя боится?.. Убирайся к черту от меня... Вот тебе последний сказ!..

Гурьян еще раз выругался, но к девке не полез ни в этот вечер, ни завтра. Только через два дня у ее отца Никиты Полунова в новом доме кто-то выбил три окошка.
Никита отодрал бичом Катерину, но она Христом-Богом поклялась, что ни в чем не виновата. О Гурьяне не сказала, побоялась.

На другой день возле молоканки Гурьянка появился пешком, пьяный. Он хриплым голосом грозил, размахивая Катерининой покромкой:

- Нет, ты еще поклонишься мне в ноги!.. Я те заставлю чихать сквозь слезы!..