Якуня-Ваня



Вытягиваются пристяжки, достают копытами до передка, и кошева выстукивает:

- Так. Так. Так...

С визгом, с радостью, со смехом мчатся дети по лесу, все пятеро за Матрену держатся. А Матрена крепче всех держит Ниночку, смеется, но дрожит и голосом ядреным покрывает шумное веселье бешеного бега.

- Потише ты, Иван... Потише!..

- Врешь, девка!.. Врешь, Матренушка... - отвечает ей Иван и чувствует, что Карий закусил удила... Вышел из повиновения...

И Иван хотел бы выйти из повиновения у Матрены: прищемила она Иваново сердце, не дает ему воли.

- Врешь, милая-а!.. - кричит Иван, и уже кажется ему, что не во всю прыть мчатся лошади. - Растабаривай ты, Карий!..

- Взбесился ты? Сдурел!.. - и голос у Матрены обрывается...

Вздурел Иван... Взбесился коренник... Взбесилась тройка...

... И вот пришел Якуня в дом Верховина, принес щетину новую - увидел: в будни лавка заперта. Вошел в ограду - в ограде три креста: большой да два маленьких.

Прислушался к толпе, собравшейся на похороны... И ушам своим не поверил:

- Эдакие львы взбесились. Всю кошеву в щепы разбили... Тут чего же...

- Маленькую-то спасла Матрена: выбрала помягче место да в снег ее и выбросила...

- А сама-то, ишь, сердечная... Всю голову ей... На лесине мозг остался, быдто...

- А Иван?

- Иван в больнице... Трое там лежат... Едва живые... Сергей один не изувечился...

Якуня через силу разжимает челюсти, спрашивает не своим голосом:

- А меньшенькая-то жива? - а сам скосился на маленькие крестики и не стал ждать ответа...

Понял все Якуня. Не смел взглянуть в глаза Верховина, без слез ходившего медленно и молчаливо от креста к кресту...

Поняла даже Фокеевна и по бабьей простоте своей шептала через слезы:

- Счастье это наше было... По следам гнались... Спасли бы, дак осеребрил бы нас купец-то...

Якуня дергал за рукава Фокеевну и выжимал сквозь стиснутые судорогой зубы:

- Молчи ты, Бога ради... Молчи!..

А сам в себе носил кошачьи когти и темную, без дна яму.

- “Андела от окаянного не отличил... Какой я человек есть?..”