Якуня-Ваня



Как раз в ту пору и пошел к Верховину Якуня, понес щетину.

Было это осенью. По улицам лежала пегими пластами застывшая грязь, и Якуня не велел идти с собой Фокеевне - сапоги у нее новые, - не стоило их пачкать.

Шел с дальних загородных улиц, где избы маленькие, с крышами, как сплющенные картузы.

Шел и удивлялся: что за праздник в городе? - Все, как в церковь, валят на базар... Что за ярмарка? - Все с базара обновы тащат...

Дрогнуло у Якуни сердце. Знал он про худые вести. Была по городу “проверка всех жидов и всех политиков”, и в голове Якуни само собою поселилась догадка, что купца Верховина жидом считают, потому что он политик... А что Верховин политик - это для Якуни ясно потому, что не похож Верховин на других купцов, и все купцы на него зубы точат.

Заспешил Якуня на базар. Сердце говорило “не ходи”, а ноги не послушались - бежали сами, все быстрее да быстрее.

А по базару во всю прыть понесли прямо в дом Верховина по проторенной за много лет дорожке.

Бежал Якуня - слышал шум вокруг, видел множество людей, куда-то торопившихся, что-то кричавших, но ничего не понимал, одно твердил:

- Эка, началось-то што... Эка, забурлило-то.

Прибежал, а у ворот Верховина - толпа толпой, азартная, гудущая, как рой осиный. Так табуном и ломятся в ворота.

Якуня, как бежал, так запыхавшимся осипшим голосом и заревел:

- Поверьте совести!..

Прорвался голос... Он заплясал в толпе, засмеялся, засипел того сильнее:

- Поверьте совести: не жид Михал Василич - и бух всем в ноги. - Ребятушки!.. Я двадцать лет с ним дело делаю... Поверьте совести...

Не слышала, не видела толпа Якуню.

Якуня скоморохом обежал весь дом. Весь дом пустой, не запертый, на кухне самовар кипит... В хоромах на столе горячий суп в тарелках, а во дворе никого...

Якуня затворяет двери на крюки. В испуге торопливо крестится в передний угол на иконы...

Но ломится толпа, волною черною вливается в хоромы, гудят под сапожищами полы, трещат столы и стулья... Звенит посуда, визгливо стонет старая фисгармония - любимая хозяйская утеха.

Якуня носится из угла в угол, никем не замечаемый, не слышимый, кричит сквозь слезы:

- Что же это, господа честные?.. Пошто же озорство-то это?.. Берите лучше, не ломайте... - и отнимал посуду, отнимал товары, толкал грабителей, кричал:

- Поверьте слову! Поверьте...