В посёлке



- Кабы я был, как другие прочие... А то грамота, книжки разные... Знаешь?.. Ровно рану какую в сердце растравили они... Ровно пьянство какое, отравился я ими, а не могу... И жизнь вся стала постылой... Эта, наша, здешняя-то!.. Понял ты меня?.. А там, ну куда?.. Знаешь грамоту нашу таловую?.. Господи ты Господи, вот ведь никто не поймет, а только все жалко, и их жалко всех... Другой раз на пашне с лошадью обнимаешься да и...

Не выдержал, захныкал и процедил сквозь всхлипывания:

- Да и плачешь, плачешь... А потом... А потом легче станет, но не надолго... Тридцать три года мне, не женился, работа идет плохо, старик ругается... Хотел на место поступить в приказчики... Присмотрелся - совесть не позволяет, плачешь да обвешиваешь... Посмотришь это кругом - ничего, то есть ничего-то, ничего отрадного нету...

- Женись! - решительно шепчет гость. - Ей Богу, женись... Ребятишки пойдут, все такое... Забудется все!..

- Эх!.. Ну... и ты не понимаешь меня... Человеком, человеком хотел быть я, вот что... Понял ты?.. Настоящим чтобы, чтобы своим людям помочь скорее... Вот прийти бы и сказать им так во всю силу: не так, ребята, живете... Давайте по новому... И вот чувствую, я сумел бы, ей-Богу сумел бы... Да вот... Ишь застрял, как кол в земле и корень-то сгнил и верхушку-то воробьи обгадили... А уж теперь только... Эх, чего там...

Он вдруг оживляется и торопливо говорит, задыхаясь:

- Тоска, брат, такая-то ли тоска иной раз душит меня, что... не высказать...

Он затрясся весь и стыдливо закрыл рукой глаза...

В это время веселый смех и шум за столом сменился полупьяной, но дружной и протяжной песней:

    Я а-а куда-а-сь горя деваюся-а-а
    Я-а по-ойду то уйду на быстру реку-у...

Такая простая, грубая, но родная и трогательная, она дружески обняла душу Якова Петровича, подхватила и понесла, и закачала, как в люльке маленького беспомощного ребенка...

И она поет, молодица раскрасневшаяся... Улыбается, ей нипочем, у ней у самой трое ребят, своя семья...

А он несется думою над родными полями и так пустынно, так бесприютно вокруг, а он один, и не он даже, а скорлупа одна... Когда помоложе был - все чуда ждал, все надеялся на что-то, картины разные рисовал себе... А теперь вдруг как то понял, что нечего ждать, нечего и ниоткуда... Иные они люди, брошенные, и даже те книжки, что манили его куда-то - не для них написаны...

Нельзя ихнему брату людьми настоящими быть... Невозможно... Из миллиона один, может быть, для насмешки, для забавы... А всем нельзя... Обидно, обидно-то как!..

Качает головой, а сам еще цепляется за умирающие мечты: "Пришел бы это другим, настоящим и сказал бы: "Не так, ребята, живете. Давайте по новому...". И все бы враз послушались!.."

- Послушались бы!.. - уверенно произнес он вслух.

- А?.. - спросонья спрашивает его гость.

- Нет, так это я!.. - говорит Яков Петрович. - Спи, давай, а я пойду лошадь твою отпущу... Выстоялась она теперь небось?

- Ну, ну... Резон... - мямлит тот и валится в угол.

Захлопнулась дверь, и песня осталась в жаркой горнице, только слабые нотки еще напутствуют его по улице.

Луна светит, снег белый повсюду разостлан, унавоженная дорога к реке ползет кривулиной... Поселок спит, зажмурившись... На крышах - матрацы бело-пуховые, черные трубы, как вороны сидят на них.

Остановился... Песни не слышно... Повернул к себе, скрипнул воротами, поговорил по-товарищески с заиндевевшим псом, лошадь гостя поставил к сену... Тупо уперся взглядом в полуразрушенные заплоты двора и остановился.

- Разрушается все, все дряхлеет... А сил нет поправить... - шепнула ему мысль.

Вздохнул и, туже запахнув неподпоясанный тулуп, быстро пошел из ограды прямо к реке по коричневой дороге.

Вот она широкая и быстрая, закованная и немая теперь... Рос на ее берегах, играл, купался, рыбачил... Песни распевал на лодке в сумерках.

Пошел на лед, к длинной конной проруби... Вода сверкает чешуйчатым серебром, чуть-чуть плещется и звенит тоненьким ледком. Чернеет ужасом глубины и манит... Манит и отталкивает, знобит тело...

Подумал: в шубе бы теплее нырять, да шубу жаль, новая. Пусть братишка носит... Снял, аккуратно свернул и положил подле.

- Господи!.. - сказал вслух и замер, подняв голову к небу.

И вдруг, будто Бог нахмурился на него, он опустил лицо к воде и отшатнулся от проруби... Зябко в одной тужурке...

- Подумать бы еще, - шепчет сам с собою... - Ведь они маются же и еще останутся маяться... Без меня...

Он быстро взял шубу, набросил ее внакидку на плечи и рысью побежал от проруби, будто кто гнался за ним. А когда поднялся на берег, то сел, переводя дух, и беспомощно, беспричинно заплакал...
Сидел и дрожал, плакал и шептал:

- Маяться надо... Шибче маяться вместе с ними... И замаяться до смерти... До смерти!..

На востоке тихо разгоралась розовая полоска. Шел короткий зимний день и прогнал его домой, к его обычным, тяжелым труду и заботе... Шел и тоску свою глухую нес на плечах, будто она единственная и вечная подруга его...
В воротах встретился пес и дружески помахал ему хвостом... И повизжал жалостливо, будто понимал все и сочувствовал.

Над избами вздымались прямые и кудрявые столбы дыма и в высоте розовели от восходящего солнца...