В полях

VI

охворал Архип недолго - недели полторы, и все это время лежал в огне, почти не приходя в сознание. Ничего не ел, не пил, не говорил и только тягуче стонал. Так стонал, что всем, кто был в избе, становилось больно.

Часто к кровати подходила Даниловна и соболезнующе спрашивала:

- Может, ты поел бы чего, маленько, а?..

Но не получив ответа и постояв немного, отходила опять, вытирая фартуком тускнеющие от слез глаза и причитая чуть слышно:

- Господи, богородица матушка!.. Што же мне с ним делать-то?..

С улицы по временам входил Максим и спрашивал чуть слышно:

- Ну,как... Ел чего, али нет?..

В ответ ему безнадежно махали рукой.

Дедушка теперь почти не выходил из горницы, часто вздыхал и шептал молитву, а когда приходил в избу, то советовал поить сына редечным соком, а почерневшие до колен ноги мазать гусиным салом. Но его почти не слушали, хотя говорили ему, что делают так, как он велит.

- Вот, вот! - соглашался старик. - Оно лучше будет: кровь-то разобьет и полегчает...

А сам опять уходил в горницу и карабкался на печку, подолгу молчал там и думал о том, что не Архипу, а ему бы надо хворать-то. Архип еще вплотную работать может, а он давно уже без пользы коптит небо. Уж очень зажился на свете... Так зажился, что уж и жить нелюбопытно. Пожалуй, даже хорошо бы умереть-то... Вот только Тимку жалко, а то вовсе можно бы.

Но здесь выступило что-то смутное, неведомое, вечное... Пугало мысли темным, бездонным провалом, и дедушка только шептал пугливо:

- О, Господи, прости меня грешного!..

И решил подумать о грехах да о том, что пора бы пособороваться, но непослушные мысли выдвигали совсем другое.

"Лесина-то годов пять лежит уж род окном. Знатная лесина, тополевая, вольготно высохла и нигде не потрескалась: хорошая, плотная и легкая домовина будет..."

Вспомнил, как весною на пасеке рубил ее. Хороший, погожий день был, пчелы еще не роились, а трава уже цвет набрала. Делать было нечего, а лениться грешно...

А дерево-то сохнуть стало: грозой, должно быть, повредило. Хорошее, широкое было, тени много давало, и тень-то падала на лужайку: отдыхал под ним в праздники часто. Пригляделся - сохнет... Жалко стало - чего пропадать ему, взял да и срубил. Сажени полторы дров наготовил, да два сутунка выгадал. Из одного-то лопат наделал, а другой-то, самый толстый, на домовину себе определил. Вот и лежит, ждет... Думал, что скоро приберет бог, а он все еще мешкает чего-то. За грехи, видно, мает...

И хочет старик припомнить свои грехи, но не может: жизнь долгая, где все упомнишь?.. И опять о лесине: "Хотел же Архип как-то колоду выдолбить для кормежки коней, да не дал ему: во что, мол, меня положишь? Вон покойнице-старухе - царство небесное - гроб-то делали - стыд один: лесины доброй не было, плах тоже.

Сколотили из каких-то старых досок да и положили, как бездомную какую..."

Но опять туманные думы тянутся к дереву, будто связано в прошлом с ним что-то яркое и дорогое...

"Ведь ровно вчера его воткнул-то, а выросло вон какое, да под окном уж належалось... штук пять ли, шесть ли кольев-то тогда воткнул - принялись, мотри... Выросли: теперь рощу-то за двадцать верст видать".

И улыбнулся старик, задумчиво свесив голову.

"Матрена в те поры как раз Архипку-то и родила. Молодая была тоже, удалая такая: жать ли, косить ли, бывало, мужику не сдаст!..".

Тягуче шевелятся в старой голове давнишние воспоминания и, теряя главное, как-то неуклюже выдвигают разные обрывки прошлого. То крупные и важные, то мелкие и смешные... И обидно, что вся жизнь его теперь никому не нужна и не важна: сходит на нет. А ведь он - корень целого куста, и самой молодой и нежной веткой на нем является четырехлеток Тимка...

- Чудно!.. - удивляется дед и вглядывается опять в тусклую даль прошлого.

И как будто что-то более яркое мелькнуло в голове да оборвалось, исчезло из памяти... Не поддается.

Знает только, что зажился он и что в избе на кровати лежит больной сын, тоже старик уже... Лежит и пищу в рот не берет...

"Надо пойти узнать, как он?.. Опять, поди, забыли редечным соком попоить..." - слезая с печки, думал старик и, кряхтя, вслух добавил:

- Што и за народ нынче стал?.. Ровно мы раньше не мерзли да не простывали!.. Все бывало, нипочем, а нынче -на вот... Хилые стали какие, прости бог.

Медленно, шаркая ногами, идет в избу. В сенях сталкивается с румяным Тимкой; тот, гремя салазками, тащит их на крыльцо и, дразня кого-то, кричит на улицу:

- Ишь ты какой!.. Сделай свой!..

- Ты чего тут шумишь?.. Дедка-то вон хворает... - шепчет старик, а сам ласково смеется правнуку и вперед себя пускает его в избу.

- Иди скорее, грейся, што ли! А, штобы те постреляло...