В полях



Но быки, мыча и мотая рогами, пустились на солому, вытеребливая и рассыпая клочья по снегу.

Перед вечером на дворе звонко-звонко заскрипело под ногой, а закатившееся солнце обложилось оранжевым кругом и село между туманных столбов. Такой мороз ударил, что слюна на лету застывала...

Все попрятались в теплую избу, и только Максим, закончивший покрышку повети, покрякивая и подергивая плечами, возился еще со скотиной, загоняя каждую на свое место и уговаривая:

- Сегодня на соломке ночуйте уж, ребята. А завтра за сеном поеду, надо распочать стожок, куда деваешься?

Совсем стемнело, когда вошел он в избу и, грея у печки руки, сказал:

- Фу-у, батюшки мои, какая стужа! Как-то старик доедет? Господи!..

А поздно ночью, когда только что вернувшаяся с вечерки Анисья улеглась в горнице на тулупе, спавшая в избе на печке, Даниловна приподняла голову и прислушалась. Снаружи у заиндевевшего окна кто-то скребся и повизгивал.

- Батюшки!.. - хватаясь за спички, сказала Даниловна. - Ведь это Пестря прибежал... Выйди-ка, Максим... А Максим!...

- А! - спросонья вдруг ответил тот.

- Пестря, мол, надо быть, прибежал, выйди-ка...

Максим быстро надел пимы и в одной рубахе выскочил на крыльцо.

Даниловна зажгла свечку, и в ту же минуту впереди Максима в избу кубарем вкатился иззябший Пестря и, виновато и радостно повизгивая, забрался в передний угол под лаву, усердно виляя пушистым и круглым, как калач хвостом.

- Ну, дурак, сказывай, где хозяин-то! - спрашивал Максим, торопливо одеваясь. - Далеко ты его оставил? Федосья! Вставай. Ставь самовар - отец едет!..

- Ну-ка, потягивайся! - бросила снохе Даниловна. - Старик-то передрог, поди, весь...

Много прошло времени - уже зашумел самовар в кути, - пока за окнами, на гулком снегу, послышался оглушительный шум двенадцати обмерзших конских копыт.

То приехал вернувшийся из города Архип.

- Бросил, видно, телеги-то? - спросил его выбежавший навстречу Максим, но отец не ответил и, кое-как спешившись с вершной, глухо кряхтел, и, стуча по крыльцу, как камнями, застывшими сапогами, неровной походкой пошел в избу...

Уехавший одетым не по-зимнему, он вернулся в каком-то чужом, плохом тулупе, а обмотанная на голове бабья шаль обледенела так, что ее едва оторвали от спутанной и длинной бороды Архипа.

- Ноги-то... мне снегом оттирайте... как-то через силу, точно выдавливая каждое слово, сказал он и, сев возле печки, протянул сапоги к рукам жены и молодухи.

Те не смогли снять закоченевших сапог, пока не пришел Максим, а когда он снял их, то все пальцы и пятки ног Архипа были тверды, как льдины, и белы, как воск...

- Водкой оттирать скорее надо! - крикнул Максим и выбежал из избы, чтобы поискать у кого-либо из соседей водки: дома не оказалось - пьющих не было.

И только теперь, почуяв нестерпимую боль, Архип застонал и, будучи не в силах двигаться, повалился на кровать.

Все оцепенели в пугливом молчании, и только самовар жалостно повизгивал, будто плакал.