В полях

II

умно кипело молодой, веселой жизнью.

Максим на заостренной вершине скирда укладывал последние снопы и шутил, как ловко можно полететь оттуда вниз.

- Не бойся!.. - утешал Иван. - Вон они, вилы-то, успею подхватить.

- Ловили твои деды, да покаялись и внукам заказали, - звенела издали Федосья и, плутовски скривив запыленное и загорелое лицо, смеялась.

- Ишь, жалко доморощенного-то - огрызнулся Иван и подмигнул Анисье:

- Ты так же своего-то любить будешь?..

- Смотря какой будет! - отчеканила та, распрягая Рыжку. - Такой будет, как ты, так сама при случае вилы подставлю...

Все громко смеются, а Игнатка, знай себе, звенит со своими друзьями-лошадьми:

- Гоп-ти-ну-у, залетные-е!

А залетные уже устало ходили по измолоченному посаду шагом и жадно хватали зернистую мякину...

- Своди, сынок!.. Своди, заворашивать станем, - кричит Архип, повеселев в обществе проворной молодежи.

Анисья распрягала Рыжку и, снимая с него хомут, строго приказала задней лошади:

- Тпру ты, отощала!.. Ишь, воротит к снопам - смышленая!..

Максим уложил последний сноп, выпрямился и потребовал веревку, чтобы спуститься, а пока отвязывали ее от телеги, он подбоченясь стоял, гибкий и высокий, и смотрел в даль на дорогу, в село.

- У-у, как далеко отсюда видно! - весело крикнул он. - А э-вон, надо быть, дедка едет... Он и есть: ишь Сивуха-то ковыляет... Тятя! Слышишь: мы с Иваном сосчитали - дедке с Сивухой ровно сто годов. Ей-богу!...

Опять все рассмеялись и стали проверять. Верно: дедушке Трофиму восемьдесят два да Сивухе восемнадцать...

- И оба хромые! - отозвалась Анисья...

- И оба сивые! - поддакнула Федосья.

Архип не выдержал, громко рассмеялся и сказал:

- А, штоб вас всех клеймило!

- Держи крепче! - приказал Максим Ивану и, взявшись за веревку, поплыл со скирда, а когда спустился, то, одергивая рубаху, отошел в сторону и полюбовался на свою работу:

- Не клад, а картина! - похвалил он. Затем, плюнув на руки, проворно схватил грабли и скомандовал:

- Ну, все на гумно, живо!.. Сейчас ворох с большую колокольню нагребем... Но-но, молодуха, не уступай удалым-то! - подпрягаясь к жене, добавил он и уперся головками граблей в рыхлый посад пшеницы.

Обильная пыль поднялась над гумном, и люди проворно ходили в ней, как в дыму пожара.

- Ай да Игнат! - смеясь подхваливал Архип меньшака, который наперекор всем бегал по гумну во всю прыть.

Анисья поодаль от гумна направляла таган над разведенным костром, и голубой дымок кудрявым, гибким столбиком поднялся над золотом тускнеющей соломы. Где-то близко радостно заржал Сивуха. Дедушка Трофим подъезжал к гумну на старой скрипучей телеге, и давний друг его, лохматый Пестря, виновато повизгивая и виляя крючковатым хвостом, подскочил к лицу Анисьи и лизнул ее в розовые губы.

- Тьфу, ты, окаянный!.. - смеясь и вытирая губы, ответила она на его приветствие и, посмотрев на приближавшуюся телегу, крикнула:

- Эй, Федосья, приплод твой едет!..

Совсем белый и сгорбленный, в старой сермяге и без шапки на лысой голове, дедушка Трофим в коленях держал правнука Тимку - Максимова первенца.

Розовый и довольный, Тимка высоко поднимал голову в отцовской праздничной шапке, чтобы видеть из-под нее укутанное в золотую солому гумно.

Дружно приветствовали его несколько радостных голосов:

- Ти-имка-то... Тимка приехал.

- Вот молодец, Тимша. Ступай сюда - бери скорее грабли, помогай...

- Тимонька моя золотая! - закричала Федосья и, бросив грабли, побежала целовать сынишку.

Пестря, принимая все приветливые возгласы на свой счет, поочередно подскакивал к лицу каждого, стараясь дружески лизнуть... А дед, остановив Сивуху, все еще напевал Тимке скрипучим шамкающим голосом:

И сорока скок,
И ворона скок,
И лягушка скок,
Все скок-поскок...

- и смеялся веселым, совсем детским, дробным смешком.

Он передал Тимку Федосье, подал Анисье мешок свежего хлеба, туесок молока и крынку сметаны и, кряхтя, стал вылезать из телеги.

Тимка побежал вслед за матерью на гумно, а дед, распрягая Сивуху, кричал ему:

- Ступай скорей, пособляй им, а то, ишь, они все копаются там... А, штобы те постреляло! - и опять рассыпался мелким ласкающим смешком, а потом заботливо добавил вдогонку:

-- Да смотри, в глазки не напорошили бы тебе... А, будь ты благословленай!..

Дед и Тимка, несмотря на разделяющие их почти восемьдесят лет, были большими друзьями и редко расставались. И всякое их появление в семье вносило много оживления и смеха, потому что было над кем шутить и балагурить. И если обижали Тимку - дед быстро уговаривал его, а если обижали шуткой деда - Тимка защищал его с оружием в руках, схватывая грабли, метлу или лопату... Деду же приходилось усмирять его...

Так вышло и теперь. Когда Тимка в новых крошечных чириках и в длинной красной рубашонке, без штанишек вбежал на гумно и, запнувшись, упал, то завернувшаяся рубашонка обнажила его розовые ножки, а работник крикнул:

- Фу-у, да это же не Тимка, это девчонка какая-то!

Тимка рассердился и сначала хотел было с Иваном вступить в единоборство, но предпочел заплакать, и дед, бросив Сивуху, уже ковылял на гумно, крича:

- Вот я их, штоб их постреляло!..

Архип, ухмыляясь в бороду, смотрел на самого старого и самого малого из членов своей семьи и думал: "Уж и правда: што - старый, то - малый!" - и, невольно взглянув на свою посеребренную сединою бороду, вспомнил, что ведь и он уже немолодой, что Тимка-то ведь внук ему...

И опять больно шевельнулось в душе печальное:

- Кув, ку-вы!..