В полях



И видит, что в избе у кровати больного столпилась вся семья... Столпилась и затихла, как бы слушая, что скажет хворый. А он открыл глаза и устремил их на Максима, с остановками и тяжелым хрипом в груди, кое-как промолвил:

- В грехах... ба... покаяться... - и опять закрыл глаза, будто не желая никого видеть...

Все думали, что бредит, но Федосья догадалась и перевела:

- Батюшку на дух требует!..

Архип взметнул глазами на Федосью и пристально посмотрел на нее:

- Федосьюшка... - выговорил он слабо.

- Беги скорее... - приказала Максиму Даниловна.

Максим засуетился и выбежал запрягать лошадь, чтобы съездить за священником: на другом краю, с версту, живет.

Дедушка, не слыша всего, не понял в чем дело и, приблизившись к сыну, спросил:

- Ну, что, сынок, полегче?

В ответ ему застонал Архип и, открыв глаза, пристально поглядел на жену. Та наклонилась к нему.

- Потерпи... мать, тут... Ребят-то не бросай... - сказал он внятно и тихо...

- Да што ты, сокол мой ясный!.. - всполошилась и запричитала Даниловна. - Да неужто ты нас оставляешь?.. - но, увидев скорбную складку на лице мужа, она подавила в себе рыданья и как была с искаженным горечью лицом, так и насторожилась.

- Максим-то... где?.. - слышали все.

- Позови скорее Максима, Анисьюшка! - приказала мать и опять насторожилась...

- Дедушку-то... не обижайте... Да живите... хорошенько... чтобы... люди-то не... укоряли вас... - весь затрясся, исхудалое лицо передернулось, а впавшие глаза наполнились слезами... Что-то еще хотел сказать, но только прохрипел невнятно и закрыл глаза...

Торопливо вошел Максим и осторожно приблизился к кровати, но уже не узнал лица родителя. Оно потемнело, вытягивалось и каменело. Постояли еще немного и поняли, что уходит он от них навсегда, в далекий путь...

А когда привезли священника, то Архип лежал уже под образами на лавке и тихо и редко дышал.

Зажгли восковые свечи, столпились возле его ног и притихли, пока батюшка давал умирающему глухую исповедь...

В избу входили все новые и новые соседи и спешили к Архипу, чтобы еще с живым проститься... Подходили, спрашивали о чем-то... Прощались вслух и тихо отходили к Даниловне, чтобы помолчать с нею вместе и тем самым разделить ее горе.

Дедушка, как будто еще больше сгорбившись, стоял, поджав руки, и нельзя было понять, плакал он беззвучно или тихо улыбался: так странно было сморщено старое лицо его.

Максим с окаменелым лицом молчал, и видно было, что на грудь его навалился тяжелый камень. Анисья и Игнатка громко плакали, а Даниловна, как пришибленная, сидела в кути и смотрела куда-то в пол, в одну точку, как в бездонную пропасть, и тихо, придушенно всхлипывала. И только одна Федосья проворно и заботливо хлопотала в избе, кого-то звала, кому-то что-то шептала, соболезнующе кивала головой и то и дело утешала громко плачущую Анисью:

- Да будет, Анисьюшка, будет!.. Куда же деваться-то?..

Батюшка кончил исповедь и, прикладывая крест к губам Архипа, внимательно посмотрел в его бледное лицо... Затем, завертывая крест в епитрахиль, сказал, качая головой:

- Преставился... Прости да благослови!.. - и, постояв немного над усопшим, перекрестился и беззвучно вышел, не требуя подводы.

Все громко зарыдали, заметались по избе и испуганно смотрели в спокойное и совсем какое-то новое лицо Архипа, на котором не стало ни страданья от боли, ни трудовой заботы.

Впервые никуда не торопился он и, свободно опустив тяжелые и мозолистые руки, смотрел, казалось куда-то страшно далеко. И было лицо его красиво и вдумчиво серьезно, будто он увидел бога.

Без просьб, с искренней заботливостью принялись соседки и соседи за последние услуги Архипу. Бабы, засучив рукава и попросив теплой воды и чистую рубашку, стали наряжать его, а мужчины вышли во двор и без всяких споров разделили меж собою более трудную работу: четверо с ломами и лопатами пошли на кладбище рыть могилу, двое ушли к священнику просить о погребении "с выносом", а трое остались здесь, чтобы подыскать лес для креста и домовины...

Ходили по ограде и двору, бесшумно говорили, приглядываясь к слегам и столбам, но не решались сами брать что-либо и, совещаясь, вышли из двора на улицу... Здесь, увидев у избы край засыпанного снегом толстого бревна, один сказал:

- Вот, ребята!..

- Нет, это дедушка себе бережет.

- Надо спросить. Может, он уступит?