Водяной

IV

Влажные и прохладные сумерки сгущались, надвигаясь от потухающей зари, и я стоял неподвижно на берегу пруда. Легкий ветерок, набежав, колыхнул камыши и они сдержанно зашептались о чем-то, мелодично поскрипывая изогнутыми перьями…

Посвистывая крыльями, надо мной носились утки и беззвучно садились в камыши почти у моих ног, но мне было бесконечно тоскливо, что люди, которых я люблю, к среде которых я принадлежу сам, так чудовищно слепы и суеверны…

И захотелось, во что бы то ни стало, пойти и уверить их, что я не колдун, что незачем мне портить их мельницу, что не шептался я с водяным…

И я решительно направился через плотину к избушке, но когда я стал спускаться с насыпи, над потемневшей гладью пруда раздался страшный глухой и тягучий стон, такой тяжелый и страшный, что у меня зашевелились под шляпою волосы…

Не отдавая себе отчета в том, что это значит, я замедлил шаги и прислушался. Стон повторился, расстилаясь над прудом, глухо и протяжно уплывал в темное поле…

Дверь избушки хлопнула. Еще раз хлопнула, и два кривых окошка вдруг вспыхнули в темноте огненным глазом.

Стон повторился…. Улыбнувшись безотчетной временной трусости, подошел к избушке и увидел, как при слабом свете огарка свечи старик и Антропша размашисто крестились после каждого, доносившегося с пруда стона.

- Ишь че! Ишь че! О, господи, прости!

- Бросить бы его, сукина сына, в пруд и только! – услышал отчетливо голос Антропши, и страх ухе не ложный, а действительный страх овладел мною.

Встревоженная мысль быстро нарисовала мне различные картины их суеверия.

Я вспомнил, как в одно лето толпа мужиков разнесла маслодельный завод и убила мастера, будучи убеждена в том, что дождевые тучи разгоняет машина.

Вспомнил, что лучшим средством к умиротворению является: бросить в пруд “ему” колдуна либо ворожея…

И как-то инстинктивно, схватив ружье, быстро взобрался на плотину, а когда вышел на насыпь, то бегом пустился от мельницы, которая совсем замолчала.

А стоны над прудом, меже тем, слышались все чаще и чаще.

- Да ведь это же выпь!.. Птица такая! – громко говорил я, желая уверить себя, что дедушку Мирона и Антропшу не тронут.

А сам все сильнее бежал от пруда подгоняемый страхом: Водяным, в которого не верил, но перед чудовищным суеверием темных людей в зверство которых я не мог не поверить…

А выпь вдогонку мне все протяжнее и глуше стонала…