В бору




Когда вечер совсем порумянел, Игнатий Матвеевич успокоился и захотел поехать со мною на лодке на утиный перелет...

По обыкновению кутаясь в свою барнаулку, он сидел на носу лодки и блаженно улыбался всему окружающему. Я плыл не торопясь и вглядывался в камыши и излучины озера отыскивая уток и держа заряженное ружье под рукою.

Вдруг на одном из поворотов мой спутник потянулся к ружью и с вкрадчивой улыбкой зашептал:

- Утка!.. Ради Бога, позволь мне выстрелить!..

Я дал ему ружье...

Он высвободил из рукава шубы правую руку, с трудом поднял ружье, и мне странной, почти жуткой показалась в нем эта хищная жажда убить птицу... Кроме того, я боялся, что он выронит ружье в воду, да, чего доброго, еще и сам вывернется из лодки...

Но он опустил руки, повернулся ко мне и, протягивая ружье, сказал:

- Нет... не могу... - и слабо прибавил: - Лучше поплаваем так...

Я молча греб, лавировал между камышей по излучинам и старался покачивать лодку, чтобы больше усладить прогулкою друга.

Точно убаюканный, он прилег на носу лодки на спину и, сложив на груди руки, устремил открытые глаза в темнеющее небо.

Я знал, как хорошо чувствовал себя в эти минуты Игнатий Матвеевич, и, не нарушая его покоя, долго, пока водная гладь не засияла звездами, катал его по озеру.

Я помню, что и сам я чувствовал себя в этот вечер как-то необыкновенно. Точно я молился, и радость молитвы заласкала меня до сладкой дремоты... Мне грезились какие-то сказочные миры, и сам я не чувствовал себя, будто я был бестелесным духом, плавающим над молчаливой водной глубиною.

К берегу, где стоял шалаш, я причалил в полночь. Выходя из лодки, я заметил, что Игнатий Матвеевич спит. Я перешагнул через него и приподнял лодку, чтобы вытащить ее на берег. Игнатий Матвеевич как-то беспомощно сполз вниз и не шевелился. Меня кольнула жуткая догадка и я нерешительно позвал:

- Игнатий Матвеевич!..

Он мне не ответил. Вместо него откуда-то с озера донесся гулкий стон выпи. У меня по телу пробежал озноб...

Игнатий Матвеевич уснул навсегда.

Мы похоронили его рядом с шалашом, который простоял нетронутым до глубокой осени. На могилку я установил крест с надписью: "Здесь красиво умер *Бобыль*".

...Я снова в городе. У меня опять блекнут щеки, и развиваются русые кудри. Газетная работа сушит меня и треплет мои нервы. Жизнь идет бестолково и нехотя. Среди тошной мелочной обывательщины иногда мне становится невыносимо, и тогда я мечтаю только об одном: уйти куда-нибудь в глухие леса и навсегда уснуть так же красиво, как уснул Игнатий Матвеевич...