В бору




Но вот, однажды, на рассвете, с ружьем на одном плече и с веслом на другом, подойдя к заимке, я перед домом увидел простую телегу-тюменку, на которой лежал кто-то, укутанный в барнаулку. Возле бродил полусонный ямщик, держа в поводу пару проголодавшихся лошадей.

- Вот я вам человека привез... Больного, - робко сказал ямщик.

С телеги в это время донеслись напряженные неясные слова, как будто зашептал встревоженный селезень. Лежащий на телеге нетерпеливо маячил мне рукою и я мог расслышать только:

- ...Сюда... братец...какой!

Я подошел и склонился над телегой.

Из-под меховой шапки-татарки на меня уставились два темных запавших глаза, в которые разгоравшаяся заря уронила по красному угольку. Лицо человека было землистое, темные губы присохли к деснам, а нос совсем сухой и тонкий, как на старинном образе.

- Не узнал? - спросил он меня, и знакомо, добродушно захихикал.

- Игнатий Матвеич!.. Неужели?!. - вскрикнул я и хотел, было, его обнять.

Но он отстранил меня и проворчал:

- Мертвый живому не товарищ!.. А ты, братец, вот что: закопай меня, пожалуйста, где-нибудь здесь под сосной... Хе, хе!.. Я, братец, хочу хоть после смерти подышать чистым воздухом...

- Ну, что вы, в самом деле! - запротестовал я. - Да я вам свою комнату уступлю, сам ходить за вами буду...

- Т-ш-ш!.. - остановил он меня, садясь в телеге. - Вот именно ничего подобного мне не надо!.. А ты, братец, заставь своего работника шалашик мне маленький в бору сделать... И там я -хе, хе, - поблаженствовал бы... Волки меня есть, поди, не станут: сух больно, извялился, как египетская мумия... Лешего я не боюсь, а людям там не помешаю... Ладно?.. Хе, хе!..

Он показал себе на горло и, как несколько лет назад, пожаловался:

- Ангина, брат, у меня... Ну, и истощение сильное... Нервы, малокровие!.. Исписался, брат, "Бобыль", как карандашик маленький... Так как, братец, насчет шалашика-то, а?..

- Да, ведь, не хорошо вам там будет! - попытался я уговорить его.

Он вдруг обиделся, как обижаются слабые больные, и, махнув рукою, упал на подушку и прошептал только:

- Не хочешь?.. Не надо!.. Я уеду обратно!..

Мне стоило большого труда успокоить его, и когда я дал ему обещание сейчас же разбудить работников, чтобы делать ему шалаш, он снова встал и горячо начал философствовать:

- Люди ужасно привыкли насиловать друг друга!.. От этого им тяжело жить... Даже любовь-то их - одно сплошное насилие... Впрочем, мне, подлецу, так и надо: я всю жизнь свою тоже насиловал других, мысль человеческую насиловал... Всем пытался навязать свои идеи и убеждения, проповедовал цивилизацию... И только сейчас понял, что людям нужен только чистый воздух и солнышко... Хе, хе... Маленький шалашик где-нибудь в бору!...

Он помолчал. Я не нашелся, что ему ответить.

- Слышал, брат, как ты пел... Плавал на лодке, видно?..

- Да... Я часто по ночам езжу по озеру...

- А я, брат, никогда еще не плавал и давно не певал... Но всю свою жизнь собирался... Все-таки, поплаваю здесь... Только, вот, петь... Ангина проклятая... А, ведь, у меня был хороший голос когда-то... Тенором в семинарской церкви первые партии певал... Хе, хе!..

Мне почему-то стало грустно от этого придушенного смеха, и вся моя бодрость и сила оставили меня, мне захотелось сесть на землю и долго ни о чем не думать, ничего не знать...

- Ямщик!.. - зашептал Игнатий Матвеевич, - ты, братец, запряги-ка лошадей-то, да отвези меня в бор, на озеро...

И для моего сведения прибавил:

- Мы пока там облюбуем местечко покрасивее...

- Я знаю здесь все места! - прервал я его, - И устрою вас на самом лучшем... Да и сам с вами поселюсь... Мы переплывем туда на лодке...

- Только ты меня поддержи, а то я один-то больше десяти шагов не сделаю...

До озера было шагов сто. Обнявшись, мы медленно пошли туда, и я слышал, как в груди моего спутника что-то хрипело, как в прорванном мехе дешевой гармоники... Но он, еле выговаривая слова, снова отрывисто и сипло начал рассуждать.

- Если бы люди, братец мой, после вот такой жизни, как моя, могли снова вернуть свои силы и молодость, они куда как умнее стали бы... Жизнь сразу бы так и очистить от всякой пакости... А главное, люди поняли бы, что значит солнце, воздух и земля!..

На озере пылал пожар утренней зари. Вода широкой зеркальной гладью раскинулась у ног густого и стройного бора, а зеленые высокие камыши стояли без движения и смотрелись в глубь оранжевой воды.

Игнатий Матвеевич слабым движением руки уронил с себя шапку и, путаясь в длинной барнаулке, повалился к моим ногам.

- Я посижу... Я... посижу... - сказал он еле слышно.

И его не то улыбающееся, не то плачущие глаза устремились на озеро, голова свисла на плечо, а сухая темная рука делала мне знак, чтобы я сел и не говорил ни слова. Мы долго молчали так, и я впервые в жизни понял, как красивы солнце и земля, и как благословенно утро летом в бору на озере...

Зубчатый бор, как крутой зеленый яр, стоял на том берегу озера и подчеркивал яркую линию румяной зари, которая вскоре сменилась веером огненных лучей.

Мой спутник помахал мне, что надо плыть.

Гулко застучало весло о борт лодки, когда усадив товарища, я стал отчаливать...

Ласково плескались струйки под кормою, как тонкая розовая ткань морщилась прозрачная вода, и за нами оставался четкий след...

Мой спутник улыбался странной улыбкой и неподвижно сидел, крепко прижав к своей груди меховую шапку...