В бору

I

Мне было тогда только девятнадцать лет, я был удален из восьмого класса гимназии за ношение красной рубашки и помышлял стать журналистом, хотя никому об этом не говорил и изводил бумагу втихомолку, размашисто подписывая все свои произведения полным своим именем:

- "Сергей Хвоев".

Когда же наступило бурное время свобод, я не мог уже держать в тайне плоды своего вдохновения и, не решаясь посылать их для печати, стал экспромтом составлять из них митинговые речи. Выходило что-то бестолковое, часто не идущее к делу, но феерически-трескучее, и публика мне шумно аплодировала.

Правда, я нередко замечал на лицах отдельных слушателей улыбки снисходительной иронии, но я имел достаточно мужества и энтузиазма, чтобы не теряться и твердо верить в то, что кроме меня едва ли найдутся люди для столь горячей проповеди о равенстве и братстве. У меня были отличные легкие, звучный отчетливый голос, а полное незнание жизни позволяло мне на каждом шагу открывать новые Америки и поражать своими открытиями аудиторию.

И я все чаще произносил свои речи.

Только однажды, в самом патетическом месте моей речи, уже переходившей в белые стихи, которыми я призывал всех к простому труду на чистом воздухе под солнцем, меня сзади кто-то сильно дернул за рубашку. (Тогда все носили рубашки). Я смутился, смешался и, не докончив речи, позорно сел, отыскивая предательски одернувшего меня человека.

Но человек и не думал прятаться. Он взял меня за локоть и шепнул:

- Эк, ведь, пылает-то!.. Ведь сгоришь!.. Смотри - над головою дым стоит!..

Он погладил мои длинные и вьющиеся белокурые волосы.

- А какую ты чушь нес, милый мой!.. - протянул он над самым моим ухом.

Лицо его было темно-серое, худое, с впалыми щеками, но в темных глазах горели ласковые огоньки. Он пристально рассматривал меня через простые дешевые очки и улыбался.

- Пойдем-ка отсюда, остынь! - сказал он, и я не мог ему сопротивляться.

Одет он был в засаленный сюртук, легкое летнее пальто, и помятая шляпа торчала на затылке. Из-под нее свисали жидкие прямые космы русых волос. На подбородке болталась реденькая метелка.

- Ведь, ты - Сережа Хвоев, да?

- Да, Сергей Хвоев, - поправил я, желая ему показать, что я говорю уже басом, и мне неприятна фамильярность навязчивого человека.

- Так и есть!.. - сказал он, усмехнувшись. - Когда ты ударился в лирику, я сейчас же подумал, что это Сережа Хвоев... Слышал я, брат, что ты литераторствуешь... Верно?..

- Откуда вы знаете? - удивился я.

Мне была приятна эта моя популярность, и я быстро сбавил тон, отчего вместо баса у меня в горле заиграл петух.

- А вы кто же?.. - спросил я у него. - Не сотрудник ли?..

- Он самый... Игнатий Бобыль!..

- Бобыль?! - уже взвизгнул я от восторга и изумления.

"Бобыль" был местной знаменитостью. Он был решительно универсальным сотрудником маленькой "Областной Газеты". Его пера боялись все местные жители. О его фельетонах говорили каждый день, да и я сам ими зачитывался. И вдруг, этот самый Бобыль - передо мною, да еще называет меня литератором... Но в то же время я немножко разочаровался: уж очень он был невзрачен на вид. Я представлял его себе большим, черным и курчавым, с длинной бородой и соколиными глазами.

Кроме того, он очень плохо говорил. Шепелявил и как-то сипел, то и дело откашливаясь и похватываясь за горло.

- Ангина у меня! - несколько раз повторял он, когда голос его совсем погасал и переходил в шепот.

Так произошло мое первое знакомство с этим человеком, который вскоре же начал украшать "Областную Газету" моими сочинениями и, надо ему отдать справедливость, порядком напортил моему будущему: Он так часто хвалил меня, что я еще и теперь горю от стыда за те свои произведения, которые я во множестве тогда печатал.

Но дело идет не обо мне.

Я хочу рассказать о самом "Бобыле".

Настоящей фамилии его я так и не знаю, а звали его все Игнатием Матвеичем.

Он любил выпить, поспорить, часто философствовал, рассказывал смешное и страшно много работал. В "Областной Газете" он был главным и единственным работником.

Он даже изобрел о себе особый каламбур.

Когда его кто-нибудь спрашивал:

- Ну, как дела?..

- Рую, рую, батюшка! - впопыхах отвечал он своим сиплым голосом.

- Что это значит?

- Редактирую, реферирую, репортирую, корреспонди-рую, корректирую, верую и... ворую!..

При этом он показывал на орудие своего последнего занятия - ножницы и добродушно, шепотом хихикал.

- А вы бы горло-то доктору показали?..

- Пройдет - ангина у меня, - коротко отвечал он и, затягиваясь папироской, склонялся над бумагою.

Я проработал с ним года полтора, затем, бросив мечту об университете, рассорился с отцом из-за писательства и, на зло всему свету, увлекся им окончательно.

Потом меня потянуло в большой город, где я скоро утратил гордый вид, а вместе с ним и веру в свои таланты, и настоящее имя свое стал прятать под многочисленными псевдонимами. Об Игнатии Матвеевиче как-то скоро позабыл и совсем потерял его из виду.