Вальс



... В тот же вечер старый полусгнивший дом Викентия Львовича был ярко освещен. Викентий Львович собрал у себя почти всех взрослых обывателей завода. Тут были и старые мастеровые с суровыми, много видевшими начальнических строгостей, лицами и бедно одетые инвалиды, не раз лечившиеся у Викентия Львовича, и клиенты, которым он писал просьбы о пособии, и в полумещанских одеяниях разночинцы, и пахари... Даже сельские власти были тут же, а двое десятских с медными бляхами на груди были в полном распоряжении Михаила Ивановича и обошли вместе с ним все избы завода, сзывая на собрание обывателей.

Егоровна принарядилась и недружелюбно выговаривала приходившим:

- Господи, батюшка! Дверь-то на пяте сегодня не стоит!..

С посветлевшим, радостным лицом ходил между собравшимися Викентий Львович. Он покрякивал и, потирая руки, почему-то шепотом говорил то тому, то другому из пришедших:

- Отчего вы тут стоите? Проходите в залу... Всем хватит места... Проходите, не стесняйтесь!.. Вот скоро соберутся все и мы начнем...

Толпа все прибывала, в обширной и холодной зале становилось душно, окна отпотели, а старые двери заржавелыми крючьями все еще скрипели и скрипели, впуская новых посетителей. В толпе мелькнули даже конфузливо недоумевающие лица баб, девиц и молодых парней...

Все перешептывались, о чем-то спрашивали друг друга, многие пугливо озирались, многие делились тем, что успели только что узнать:

- Манифест читать будет Викентий Львович... О слободе царской...

В переднем углу залы стоял маленький столик, покрытый пестрой скатертью. На нем блестел графин с водой и лежала развернутая, аккуратно разглаженная свежая газета...

Наконец, ввалился в своей козьей дохе ветеринар и, щуря красные, подслеповатые глаза на свет, тяжело дышал и громко говорил Викентию Львовичу:

- Ну, кажется, поставили мы на ноги живых и мертвых... Вон - даже бабы приплелись... И с чего это я-то впутался в чужой пир?.. Ведь, никогда не думал агитировать... А тут - на тебе!

- Спасибо вам, мой дорогой... Спасибо... Без вас бы мне и не собрать никого... Вы все-таки, ха-ха, - начальство!

Викентий Львович прошел к себе, оправил волосы, одернул черную, заношенную куртку, прокашлялся и, взволнованный, слегка побледневший, вышел в залу к плотно слившейся в одно звено и ожидающей толпе.

Он нерешительно шагнул к столу, потрогал спутанную седую бороду, пригладил волосы, еще прокашлялся и громким, немного сипловатым голосом начал:

- Граждане!.. Дорогие. Граждане! - поправил он себя и голос его прервался, глаза учащенно заморгали, а руки затряслись. - Мы слишком долго ждали, граждане!.. Мы слишком долго ждали!.. - повторил Викентий Львович и остановился как бы отыскивая подходящее слово...

Он передвинул на другое место графин с водой, потрогал лежащую перед ним газету, но подходящее слово никак не приходило. В памяти ярче, чем когда-либо, воскресло давно прошедшее: учитель гимназии Клыков, тогдашний молодой кружок, Ириша и Иришин вальс, прерванный полицией... Затем в одно мгновение мелькнули в памяти: угрюмый ряд годов изгнания, пасека с давно разрушенным павильоном, казенный старый дом и одинокая, беспомощная старость... И все так ярко и отчетливо, так живо, что потухло все остальное, обволоклось туманом, уплыла толпа, померкла лампа и куда-то далеко отодвинулся тревожный голос ветеринара:

- Викентий Львович!.. Голубчик мой!.. Да что же это с вами!..

А Викентий Львович схватился одной рукой за сердце, другою судорожно скомкал на столе газету и чуть слышно и невнятно простонал:

- Я... граждане... устал... - и вместе с маленьким столом рухнул на пол.

В толпе с минуту стояла такая тишина, что Михаил Иванович слышал, как из соседней комнаты на стук упавшего стола отозвалась печальным звуком старая гитара.

- Боже мой... - стонал ветеринар, склонившись над Викентием Львовичем, но Викентий Львович уже холодел...

Он умер с радостью, не омраченной днями, прошедшими после него.