Вальс



Ожидая разрешения на открытие школы он мысленно прикидывал как оживиться его дом, когда в нем загудят подростки и большие мужики а, может быть, и бабы. Он будет им читать по воскресениям, показывать и объяснять растения, а летом всю ораву уводить на пасеку и там всем вместе сливаться с природою и жить одной душей. Мечтал Викентий Львович из своих учеников впоследствии организовать рабочую артель, которая на заработанные деньги приобрела бы все нужное для школы и для разумных развлечений. Мечтал он выписать волшебный фонарь, доступные газеты и журналы, долго составлял каталог библиотеки и радовался, что и для библиотеки, и для читателей у него в доме найдутся комнаты.

- Все сделаю легально, ничего против закона, только бы разрешили... - обещал он сам себе, бродя в пустынном гулком доме.

И не раз, когда с кем-нибудь хотелось поделиться своими мечтами, он усаживал с собою за самовар Егоровну и обо всем подробно ей докладывал. Егоровна выслушивала барина, но в глубине души таила подозрение, что барин от тоски и одиночества теряет ум. На словах же во всем ему поддакивала и озабоченно предупреждала:

- Только уж мне тогда со все-то не управиться. Ведь мужики-то грязи одной сколько на ногах натащут.

- Ну, ты на этот счет не беспокойся: мы заведем порядок, чтобы каждый за собой следил и прибирал, - и он рассказывал Егоровне свои подробные предположения, как мужики поймут всю пользу занятий и станут не похожими тех, какие часто пьют и буйствуют на заводе.

Но время шло. Викентий Львович тщетно ждал бумаги из губернии. Но пока что составлял лекарства из целебных трав и возился с рабочими недужными и искалеченными многолетней работою на заводе.

А время шло.

Надвинулись засушливые годы. Пасека Викентия Львовича стала постепенно падать... Викентий Львович стал терпеть нужду. В бороде сверкнула седина, а во взгляде усталость и тоска.

Население завода было многочисленно, но с каждым годом от безработицы беднело и спивалось. И не было в заводе никого к кому бы мог пойти Викентий Львович. К нему же ходили либо за подаянием нищие, либо за лекарством, либо за советом обиженные. Изредка к Викентию Львовичу из соседней волости приезжал ветеринар, пожилой подслеповатый Михаил Иванович. Он привозил последние газеты, немного водки и устраивал в пустом доме шумный праздник.

Викентий Львович суетливо бегал, помогал Егоровне, смеялся и много говорил ветеринару о своих планах, в осуществлении которых он все еще глубоко верил. Ветеринар охотно слушал его, но мало понимал о мечтах Викентия Львовича так как приезжал к нему обыкновенно после крепкой ссоры с женой. Что попало выкрикивая и доливая.

- Да, дружок Викентий Львович! Да... меня вот тоже: как зарядит, как зарядит, - хоть святых выноси!

И Михаил Иванович долго, до следующей дозы, жаловался на жену и на начальство, которое обошло его по службе, и на глаза, которые все хуже видят.

До утренней зари, бывало, говорили оба и оба - каждый о себе. Но оба не были в претензии друг на друга, а наоборот, повеселев от рюмок, говорили враз, смеясь и жестикулируя. Когда же переходили на ты и начинали обниматься - Егоровна неодобрительно махала руками и уходила спать, а Викентий Львович неверными шагами подходил к стене, на которой висела старая рассохшаяся гитара, брал ее в руки и начинал играть плохо гнущимися пальцами старинный и любимый вальс.

Протяжно стонали струны и по пустым комнатам разносились фальшивые звуки. Викентий Львович покачивал седеющей, косматой головой и грустные, увлажненные глаза его устремлялись куда-то через запыленное окно в пространство. Ветеринар же облокачивался на стол, ладонью упирался в щеку и начинал потихоньку неумело подпевать. Когда он начинал петь особенно громко, Викентий Львович переставал играть, но не сердился на гостя за то, что он мешает. Подходил к нему и говорил:

- Нет, вы вслушайтесь, как много в этом вальсе глубины, какая красота!.. Ласки, ласки нежной сколько. Эх, Михал Иваныч... Нет, все-таки я верю, что она придет в образе прекрасной белокурой девушки.

Викентий Львович вдруг преображался, простирал над головою руку и одрябший голос начинал звучать увереннее, а в глазах сверкали искры, не то жалобы, не то угрозы.

- Поживем еще, друг милый, поживем!..

- А-а, ну, тебя! - неодобрительно кричал ветеринар. - Давай-ка лучше выпьем! - и доливал рюмки.

- Нет, вы не говорите, - возражал Викентий Львович, - не даром мы Сибирь костями усеяли, время придет, придет.

Вскоре оба заговорили громко, каждый о своем, пока ветеринар не свалился на небрежно брошенную у стола шубу. А Викентий Львович еще долго говорил сам с собою и пытался еще и еще раз проиграть негнущимися пальцами любимый вальс.
* * *

И вот “Она” долгожданная пришла. Ни бездорожье сибирское, ни снежные метели, ни заброшенность погребенного сугробами завода - не помешали ей: “Она” пришла.

Викентий Львович еще с лета знал, что “она” придет и ранней осенью сам съездил в город, достал там немного меду, накупил последних выпусков журналов и всяких новых книг и домой вернулся посвежевшим, бодрым и в этот вечер долго говорил с Егоровной.

- Да, матушка Егоровна, - возбужденно говорил он. - Воздух нагрелся... Может быть и нам с тобой на старости придется поглядеть на “Ее”. А явится “Она”, придет...

И Викентий Львович с нетерпением ждал “Ее” всю осень. В пасмурные дни, когда осунувшийся, старый дом завывал прогнившими углами и скорбно плакал всеми окнами, Викентий Львович не мог писать своих трудов по пчеловодческому хозяйству и ботанике, не мог строгать досок для новых ульев, не мог читать... Он каждый день наведывался в сельскую управу и спрашивал у писаря, не пришли ли свежие газеты?

И лишь в начале ноября, после продолжительных буранов, в морозный, ясный день перед крыльцом старого дома остановилась взмыленная пара лошадей. Из кошевки, одетый в лохматую козью доху, вывалился Михаил Иванович и почти бегом поднялся на крыльцо. Еще в сенях он весело кричал:

- Егоровна, Егоровна! Ставь самовар! А Викентий Львович дома?

И задыхаясь от одышки, он пробежал в комнату Викентия Львовича, который встретил его у порога и заключил в свои объятия. Но Михаил Иванович снова выбежал к кошевке, схватил из-под сидения пачку свежих газет, вернулся в комнату и, садясь в изнеможении в кресло, устало произнес срывающимся голосом:

- Принимай, дружище, гостью. Приехала... На, читай. - и подал хозяину октябрьские, потрепанные за длинный путь, газеты.

Викентий Львович дрожащими руками взял газеты и быстрой старческой походкой стал ходить по комнате, не зная, что сказать. Согнув сутулую спину, он усиленно сморкался в клетчатый заношенный платок, прятал от ветеринара сморщенное, волосатое лицо и, наконец, всхлипывая, проговорил:

- Ну, вот, я так и знал! Я так и знал!