Вальс

В первые годы, когда Викентий Львович поселился в Каменском заводе, он горячо занялся пасекой. В заводе в те времена производились еще работы и была небольшая кучка людей, с которыми Викентий Львович водил дружбу. Он собирал их у себя на пасеке, угощал домашним пивом, мастерски сготовленным в соучастии с Егоровной, пожилой ворчливой бабой, управлявший его домом, устраивал рыбалки в глубокой извилистой речушке, на которой в пасеке был выстроен досчатый павильон, а главное любил водить своих гостей по прилегавшим к пасеке лугам и ивовым кустарникам - в поисках растений и цветов.

Коренастый и сутулый в белой парусиновой рубахе, с непокрытой темно-волосатой головой и цветущим, всегда смеющимся лицом, он бережно ступал по траве и громогласно прочитывал целые лекции по ботанике. А под вечер, когда все гости с пучками трав, букетами цветов и с пригоршнями насекомых возвращались в павильон, он возбужденно говорил о красоте заката, об аромате свежих сумерек, о первой золотой звезде...

И рассказами его часто увлекались даже те, кому были смешны и насекомые, и травы, и звезда. В заключении вечера бывало, особенно, когда взойдет луна и когда среди гостей присутствовали дамы и девицы, Викентий Львович убирал из павильона стол, садился в уголок с гитарой и начинал играть любимый вальс “Ожидание”.

Те из гостей, которые любили танцевать, составляли пары и весело и долго с непринужденным смехом танцевали, пока не уставал играть хозяин.

Потом Викентий Львович усаживал гостей на лавки и перила павильона, указывал на сонную, посеребренную луной речку, на густые, темные, кустарники и густым ровным голосом рассказывал о чем-либо из прошлого, которое все больше заволакивало время и которое, поэтому, рассказчику казалось почти не бывшим, как золотой красивый сон.

- Вы не можете себе представить, господа, как это было все прекрасно, как просто и понятно! Мне было тогда всего лишь 19 лет, я был на первом курсе. Кружок наш собирался у учителя гимназии Клыкова. Это был, скажу я вам, тип прямо со страниц Тургеневского “Дыма” - волосатый, неуклюжий, тяжелодум, но человек, глубоко преданный идее и любивший молодежь. И вот, господа, - теперь уж дело прошлое, но я до сих пор не мог бы вам ответить, что больше всего нас привлекало в этом Клыкове: его ли доброта к нам, освободительные ли идеи, за увлечение которыми мы впоследствии были выброшены из России, или эта прелестная и милая, белокурая Ириша. По крайней мере, все мы молодые люди - а нас было персон до двадцати - считали своим долгом на наших заседаниях садиться так, чтобы всем нам было видно вдумчивое личико Ириши.

Она, обыкновенно, садилась позади отца на подоконнике и пристально глядела на того, кто говорил или читал, тогда как мы все устремлялись на нее, как будто это нам помогало лучше понимать и слышать то, что говорилось и читалось. И та свобода, о которой мы тогда горячо мечтали, мне представлялась не иначе, как эта белокурая и молчаливая, с улыбкой ясных светло-серых глаз, Ириша. Мне так представлялось, что эта девушка, в широком, по тогдашней моде, платье, с какими-то замысловатыми кульками ниже талии, бережет в себе до поры до времени какое-то магическое слово. Слушая всех нас и собирая наши мысли и слова, она как будто копила силы для того, чтобы самой сказать нам свое слово, и как только бы она его произнесла, так и настала бы свобода. Но слова этого нам от нее так и не удалось услышать...

За то, как-то однажды мне пришлось в доме Клыкова приводить в порядок переписку нашего кружка с заграницей. Ириша же должна была мне помогать и кормить меня обедом в эти дни особенного недосуга. Здесь впервые я узнал Иришу по-другому. Как-то в час вечерних сумерек, когда нельзя было работать, Ириша усадила меня посреди залы на тяжелое мягкое кресло, с усилием принесла другое и, усевшись со мною рядом, приказала:

- Смотрите в потолок и думайте!

Я исполнил приказание и заметил, что сама Ириша делает тоже самое. Мы долго сидели, пока я не захохотал, догадавшись, что дело касается злободневного в те времена романа Чернышевского “Что делать?”.

С тех пор мы познакомились с Иришей ближе. Я часто стал у них бывать; мы много говорили, спорили, смеялись и мечтали о лучших и свободных днях. Но что особенно я хорошо запомнил - это вечера, когда Ириша садилась на диван, брала гитару и играла потихоньку вот этот старинный вальс. Она рассказала мне, что этот вальс играла ей, когда она была малюткой, ее покойная матушка. Действительно, когда она играла, мне всегда представлялись образы меланхолического прошлого, не раз хотелось плакать и говорить Ирише нежные и грустные слова. Тогда же я купил вот эту самую гитару и стал учиться у Ириши музыке. Но вскоре уроки наши были прерваны полицией. Меня отправили в Сибирь, а об Ирише и ее отце я до сих пор так и не мог ничего узнать. Знаю только, что в то время их запрятали в тюрьму...

Рассказчик умолкал, и долго из гостей никто не говорил ни слова. Затем они все устало и не торопясь пешком шли на завод, а Викентий Львович, проводив их, возвращался снова в павильон, брал гитару и долго слушал тихую и грустную мелодию старинного меланхолического вальса. И все старался вспомнить те вариации, которые так много говорили под тоненькими пальцами Ириши.

Так жил Викентий Львович в те времена, когда на Каменском заводе еще не прекращены были работы и когда он сам был крепок, молод и здоров.
* * *

Когда завод остановили и стали продавать казенное имущество, Викентий Львович купил с торгов задешево большой казенный дом, в котором жил управляющий заводом.

Покупая дом, Викентий Львович думал поместить в нем начальную ремесленную школу для детей и взрослых, о которой он мечтал и хлопотал давно. В доме было восемь комнат, высоких, светлых и больших. Две из них Викентий Львович отвел для школы. В одной расположил свои коллекции, одну отвел Егоровне, в одной расположился сам, а в трех оставшихся устроил склад и мастерскую по пасеке.