У хлебов

IV

Утром Герасим спал дольше, чем в будни. Хотелось отложить завтрак до приезда жены, а жена приедет не скоро: пока еще отстряпается... Тем временем и обедня отойдет. Еще для того и спал дольше, чтобы сократить голод и непривычное безделье.

Все же встал до обедни. Встал и пошел на дальние, последнего сева, полосы. Там же картошка и подсолнухи посеяны.

Шел медленно межою, у зеленого, выбросившего усатый колос, ячменя.

Зашел в ячмень, померил: под самую бороду хватает.

Сизо-зеленый, с каплями росы, ячмень слегка колыхался от легкого ветерка, кланялся хозяину.

- Хороши "толстые" щи будут! - пошутил с собой Герасим.

Издали улыбалось ему несколько распустившихся подсолнухов. Круглолицые и ярко-желтые, в чепчике из желтой бахромы, они казались грудными ребятами и смеялись так же мило и беззубо.

Герасим повернулся к овсу.

Овес тоже выбросил брунь. Потряхивая зеленоватыми кудрями, он лениво колыхался, как будто изумлялся своей красоте и буйной молодости.

Дальше была чужая полоса пшеницы, уже налившейся и начавшая слегка буреть, как мех камчатского бобра.

По ней плавно бежала легкая рябь, а местами - целые волны, лоснясь и скользя, как по глубокому тихому пруду. Отдельные колосья медленно качались, убаюкивали себя, задумчиво кланялись друг другу, медленно и важно, церемонно.

Залюбовался пшеницей Герасим. Подошел к ней, вырвал горсть колосьев, чтобы отослать соседу, порадовать его, и вспомнил, что эта пшеница посеяна на новой земле, на залоге.

Вместе с этим вспомнил, что больше новой-то земли уже и нет нигде.

- Нету старого приволья! Нету...

Однако, как бы испугавшись, поправился: