www.centrvis.ru/kazino-online-na-money казино онлайн на деньги.

У хлебов

I

И в прошлом, и в позапрошлом году с весны все дули какие-то суховеи. Зачерствела земля на нивах, и сквозь ее сероватую полуду с трудом пробивались тощие всходы. Какие-то островерхие, сухие и колючие, как щетина, они подернулись серой пылью и беспомощно трепались на ветру...

По нивам то и дело рыскали вихри и, закручивая винтом пыльные столбы, кружились над ними, как в танце, и подскакивали к небу, исчезая в тусклой и оранжево-серой дымке. В дымке кутались дали, в дымке ходило знойное солнце, вечерние зори были кровавые, и солнце, казалось утопало в кровавом море.

Даже утром не было легче, потому что не было рос по ночам.

С утра, еще задолго до восхода, начинал дуть ветер, утихавший лишь поздно вечером, поднимая из-под копыт стада, идущего в поле, целую тучу удушливой пыли, он с диким посвистом гнал ее по полю и остервенело терзал в клочья...

Туго поднимались и росли хлеба. Они преждевременно желтели, выгорали кругами и пустыми короткими колосками смотрели в небо, как бы вымаливая у него хоть капельку влаги... А спустя неделю, уныло клонили головки, скрючивались и в отчаянии метались друг к другу. Позже, совсем сухие, шуршали на корню, бесплодные и покинутые, пока осенью не набросятся на них прожорливые стаи птиц и не истребят последние зерна.

Герасим, мужичонка немудрый, с большой бурой бородою и широкой, короткой спиною, с детства еще согнутый и подставленный под ярмо тяжелого труда - все терпит.

- Богу, видно, так угодно! - со вздохом валит он на Бога. - Прогневали, знать, мы Его, Батюшку...

Постоит мимоездом над полосою, хлопнет себя по холщовым засаленным штанам и еще вздохнет:

- Ишь, как, матушка, истрескалась. Ровно ее кто бичом исстегал! - пожалеет он трудовую ниву свою и чукнет на убогую, замученную лошадь.

Едет труском по дороге, вороша легкую пыль, думает под бормотанье не мазанной телеги свою думу, помахивает прутиком над хвостом лошадки, а ударить не может: жалко. И лошадка понимает: как замахнется хозяин - крутнет хвостом, а шагу не прибавит, но в том, что хвостом крутнет, Герасим, видя ее усердие, и большего не требует. Но все же помахивает прутиком, помочь ей хочет, цукает губами, выдыхает из груди глухие понуканья... И от этого, как будто, и ему, и ей полегче...

Едет он по сухим полям, где в последние годы с литовкой люди не бывали, и где в прежние годы стогов сена как насыпано было - сам не один десяток сметывал. Едет и думает:

- Куда девалось прежнее приволье? Один Господь только знает...

Сам и не пытался узнать: ему не догадаться, не понять этой задачи.

Домой приедет голодный, сядет за стол, бережно возьмет в руки ковригу и, благословясь, станет резать с молитвой, осторожно - крошечки не уронит. И ребятишкам строго наказывает:

- Не крошите, ребятки, на пол крошечку не уроните, а то ишь, Господь-то, и так прогневался на нас...

Взглянет на образа: в глазах и ужас, и тайный упрек Богу, и робкий вопрос:

- Докуда же, Господи?..

Вздохнет глубоко и станет есть молча, бережно и сосредоточенно. А поевши, долго молится на иконы вместе со всей семьей.