Свора



Качая головою, отец Семен выслушал попадью и, обращаясь к Анне Гавриловне, многозначительно произнес:

- Вот вам! Это уже под влиянием "любознательных"! Непременно! Нет, "они" гра-а-мотны нынче стали... Придешь к ним с крестом, так они и пятаки-то дают самые плохие, стертые да непохожие... А особенно эти российские подхалимы!

Анна Гавриловна неопределенно пожала плечами и, какими-то новыми глазами взглянув на отца Семена, медленно пошла в столовую.

- Нет, Анна Гавриловна, вы не знаете мужика! А отвечать-то, в случае чего, мне ведь доведется... Меня ведь спросят: как ты, скажут, пасешь свое стадо? А? И потянут меня, голубчика. Да и вас не пощадят.

В столовую вошел Максим Федотыч.

Переселившись в Сибирь лет десять назад, он успел не только обзавестись хорошим хозяйством и торговлей, но и отрастить себе большое брюхо и солидную бороду.

Подойдя к иконам, он истово помолился, раболепно подошел к отцу Семену, низко поклонился матушке и снисходительно протянул жирную руку Анне Гавриловне.

- Милости просим, Максим Федотыч! - радушно приветствовал его отец Семен. - Проходи-ка, садись чай кушать... Проходи!

Церковный староста, степенно поглаживая жирные волосы, скромно ответил:

- Спаси Христос, батюшка! Было дело ужо!

- Ну, ну, не толкуй, пожалуйста! Садись, садись!

- Не спесивьтесь, Максим Федотыч! С вареньицем-то, с медком-то вот!.. - вставила матушка и умолкла, заинтригованная разговором, где напугало ее слово "потянут".

Максим Федотыч сел, не торопясь, на краешек стула, - сел, как пришел, в теплом кафтане, только шапку бережно отнес на лавочку.

- А ну-ка, скажи мне, Максим Федотыч, - начал весело и громко отец Семен, потрепав по плечу старосту, - как по-твоему: можно мужикам давать читать газеты всякие или нельзя, а?

Максим Федотыч придвинул дымившийся стакан чая, узенькими синими глазками быстро скользнул по присутствующим и уловил, как отец Семен, улыбаясь, косился на Анну Гавриловну; нельзя было не понять и тона отца Семена: ясно было, что ему нужен отрицательный ответ.

Со свойственной ему медлительностью Максим Федотыч сначала кашлянул в руку, затем, поглаживая толстым и красным пальцем краешек белой скатерти, уклончиво ответил:

- Мужик мужику рознь!.. Всякие мужики бывают. Примерно будем говорить: я - мужик и Ефимка Оглашенный - мужик... Оно и я неказистый, а все же рядом меня с Ефимкой, поди, не поставят, потому как я не украл ничего, не обругал никого, ни что-либо такое... Живу примерно, будем говорить, по правилу, по Божьему закону...

- Вот, вот! - поддакнул отец Семен. - Н-ну-с?!

Максим Федотыч, еще более сузив глаза, взглянул на девушку и уже более уверенно продолжал:

- Опять же, будем говорить, и газеты эти самые всяких сортов бывают... Иные и ладно пишут, супротив начальства не идут и, как бы сказать, веру святую помнят, а иные-то будто все в счет всякие суждения... Вроде как ревизоры какие...

- Вот именно! - уже более осязательно ударил по плечу гостя отец Семен. - Насмешки над начальством! Разные идеи там проповедуют, - подсказал он.

Максим Федотыч, воодушевленный собственным красноречием и поощренный отцом Семеном, продолжал, немного повысив тон и ускорив ритм:

- Как же им теперича, значит, всяким вахлакам, газеты давать читать, коли они, прости Бог, всякую совесть потеряли, стыд, так будем говорить... Ни молитвы путем сотворить не могут, ни почтенья как следует воздать, ни што! Вот мне, почитай, вся деревня задолжалась, а никто не платит... Да их, варнаков, розгами сечь надо, а не газету им!..

- Вот именно! Вот именно! - сорвался с места отец Семен и жадно закурил папиросу. - Вот именно! - еще раз повторил он в экстазе и большими шагами заходил по столовой, взглядывая на Анну Гавриловну уже с нескрываемой злобой.

Максим Федотыч воодушевлялся все больше, повышая тон и ускоряя ритм. Узенькие глазки его смотрели прямо на Анну Гавриловну и смотрели так, будто во всем виновата она - и в том, что мужики ему не платят, и в том, что он затруднил себя этим разговором.

Девушка испуганно смотрела то на длинного и черного отца Семена, то на лоснящееся красное лицо церковного старосты, и ей казалось, что вот-вот не выдержит она и плеснет в их наглые прищуренные глаза горячим чаем...

Но сидела, придавленная, и не смела ни сойти с места, ни сказать ни единого слова. Только чистые доверчивые глаза ее расширялись, темнели и говорили о неизъяснимой душевной боли...