Свора



Он сел и, положив ногу на ногу, отчего длинная, обтянутая коротким и узким подрясником фигура его напоминала кузнечика-складня, продолжал набивать папиросы, затыкая их мелкими кусочками оберточной бумаги. Хотя сухое с длинным носом и большими черными зубами лицо его как будто и выражало доброжелательство и даже дружбу, но зловеще мелькавшие в желтых глазах зеленоватые искорки предательски выдавали его душевное нерасположение к собеседнице...

- Видите ли, Анна Гавриловна! Вы меня извините... А только все-таки так нельзя...

- Что такое? - весело спросила учительница.

- Да как же! Вы даете ученикам читать газеты?

- Ну, так что же?

- Как "что же"? - стараясь быть любезным, взвизгнул он и впился в нее желтыми глазами.

Учительница смутилась и ответила просто:

- Я даю свою газету только одному ученику... Газета умеренная, и при том мальчик не себе берет ее, а для чтения отцу, который приходил ко мне сам. Правда, отец неграмотный, но очень хороший, любознательный такой... Я выписываю газету и по прочтении...

- Ха! - перебил ее отец Семен. - Любознательный! Вот в этом-то и дело, матушка моя! Сначала отец любознательный, а потом сын, а потом и все ребятишки... Не всякая любознательность, знаете ли, уместна! Я прихожу сегодня, а их уже там не двое, не трое, а целых семеро... Мальчонка читает, а мужики слушают да ржут... Я пришел - они не заметили даже: вот как увлеклись!

- Но позвольте, отец Семен! - хочет успокоить его Анна Гавриловна, и ее чистые серые глаза смотрят на него с доверчивой лаской. - Видите ли... Ведь, собственно, дурного же здесь ничего нет... Я никак не могу понять, что, собственно, вас волнует! И потом...

- Ах, Боже мой! Что волнует! - оттолкнув с досадой папиросы, воскликнул отец Семен. - Как же не волноваться, когда, знаете, нынче всякий мальчонка умнее тебя становится... Ведь вы посмотрите, во что они нашего брата ставят?! В грош не ставят! Никакого уважения ни к чину, ни к возрасту. А откуда это взялось, скажите, пожалуйста? Не с неба же свалилось! Вот от этих самых газет-с... Да! Прихожу сегодня, а они ржут... Мальчонка читает, а мужики хохочут. И знаете - над чем? Над тем, что где-то исправник с городовыми кошку своей жены разыскивал... Вы понимаете? Злорадство!..

- Так разве не смешно, отец Семен? - улыбаясь, спросила девушка.

Отец Семен поднялся во весь свой рост и, хлопая длинными руками по сухим бедрам, качал головой:

- Ай, ай, ай! Ну вот, видите, и вы сами! Ну разве ж это можно!.. Нет, Анна Гавриловна, так нельзя!

- Да почему, отец Семен?

- И вы спрашиваете еще? Да подумайте хорошенько: если мужики будут смеяться над властью, - что же тогда будет?! Нет, вы просто... Я просто... гм... теряюсь... Ну хорошо, ну, скажем, вы сделали это по неопытности, по молодости, не со злым умыслом, и пока все это между нами - это еще ничего... Ну, а если вынести "туда"? - он толкнул пальцем куда-то в пространство. - Если вынесется? Ведь тогда и мне, знаете ли, скажут: что же ты смотришь, как ты пасешь свое стадо?.. А?.. Вы об этом-то подумали или нет? - И отец Семен, сложив свои костлявые руки на живот, широко расставил длинные ноги перед девушкой.

Анна Гавриловна, потупив глаза, уже не улыбалась и, будто поняв что-то, вдруг притихла и смущенно теребила поднятый ею с пола завядший цветок герани.

- Нет, я вас спрашиваю: если узнает начальство? А?..

Вошла с повязанной щекой желтолицая матушка, только что вернувшаяся с тремя возами собранной ею руги, и сказала, опускаясь на стул:

- Умаялась не на милость Божью! Экий, Господи прости, народ-то нынче стал: все, как один человек, зарядили: "Не намолотили еще, матушка". А войдешь в амбар - полные сусеки... Так я к каждому в амбар-то и заходила, а их триста амбаров, ну-ка полазай по ним! Там, кажется, чай на столе! Идите-ка чай пить. Будет вам тары-бары-то разводить. Ох-ох, и умаялась... Ну и народец нынче! Господи, прости!