Не только недорогой белый кирпич здесь можно приобрести, они и другими стройматериалами торгуют.

Свора

Село, как и многие заурядные сибирские села.

В середине, на пригорочке, нарядная, мирским усердием воздвигнутая церковь, а напротив - с раскрашенными ставнями поповский дом. Солидный и большой, окруженный массою прочих служб, он говорит о большой хозяйственности обитателя и об еще большей его предусмотрительности: ворота крепкие, засовы железные, а на заборах целая щетка длинных гвоздей...

Недалеко от дома безмолвно зеленеет крыша новой школы, а в другом конце села чопорно возвышается, как бы надзирая за кучей серых изб, новый двухэтажный дом торговца и церковного старосты Максима Федотыча.

В глубине одной из улиц ноет одинокая песня пьяного мужика, часто прерываемая его же беспричинной руганью. Ей отвечает старая собака ленивым лаем, да где-то близко раскудахталась курица.

И над всем этим в чистой лазури маячит ярко пылающий на солнце церковный крест.

А кругом в дали тоскуют золотые осенние поля, уставшие за знойное лето...

Анна Гавриловна, только что принявшая школу в селе, -совсем еще молодая, с доверчивым лицом и прекрасно наивной верой в то, что ее светильник будет неугасимо гореть в холодной тьме деревни, - только что вошла в курс нового для нее дела, только что успела полюбить его и отдаться ему со всей горячностью святого бескорыстия.

Когда она собиралась сюда, ее уверяли, что она сбежит от скуки, что деревенские ребятишки изведут ее, измочалят нервы, что грубое, грязное мужичье отобьет у нее охоту даже видеть деревню.

- Ничего подобного! - весело говорила Анна Гавриловна после утомительных рабочих часов. - Все наоборот: крестьяне относятся ко мне отлично, скуки нет, потому что для нее нет времени, а ребятишки, это же - одна прелесть!..

И ей представляется пестрая, голосистая и суетливая орава в шестьдесят малышей, с черными, белыми, красными и желтыми головками, в цветных рубашках, отцовских поддевках и женских кофточках. Они так забавно утопают в них, а на вопросы наперерыв протягивают грязные ручонки и сами тянутся через парты, сгорая от нетерпением отвечать...

Все такие смешные и милые! Его спрашиваешь: "Как тебя зовут?" - А он головку скривит, кусает язык, сопит и пальцами перебирает смущенно по парте и вдруг скажет, швыркнув носом: "Его-орко-ой". - "А фамилия твоя?.." Но вместо ответа он голубыми чистыми глазенками уставится прямо тебе в лицо и долго, серьезно вглядывается, как бы удивляясь: так вот она какая учительница бывает! И, забыв, о чем его спрашивали, просто переспросит: "Чего ты говоришь?"

Такие милые и такие смешные!

И все свои цветущие силы и чистую любовь отдавала Анна Гавриловна этой пестрой кучке будущих "кирпичей податного фундамента", умея понять их и все окружающее.

И теперь, стоя у огромной кадки с тощим олеандром, в светлой и уютной гостиной поповского дома, она доверчиво ждала ответа на свой простой и ласковый вопрос:

- Отец Семен, вы меня звали?

Отец Семен, бывший консисторский писец, высокого роста, очень подвижный, сидел у ломберного стола и проворно набивал папиросы.

- Здравствуйте, Анна Гавриловна! - стараясь улыбнуться, поспешно заговорил он и подвинул собеседнице стул. - Да, звал... Вы, конечно, извините меня... У нас это просто, знаете ли...