Смолокуры



Пока парнишка подрос, Маланья на яме, в первую голову, в дегтю вся выпачкается. Ни кожи ни рожи.

Накурит бочку, думает сама свезти - продать, купить себе кое-какую лопотину. Нет, он не дозволит. Сам поедет; продаст, накупит водки и ездит по тайге, с другими смолокурами пьянствует.

Кровь всю выпил. Молодость с ним загубила. Встал на дороге, как стена острожная.

А была у Маланьи одна зацепка, верная, - для Федьки сберегала.

Маланье сорок стукнуло, Федьку, того гляди, надо женить, а она все еще крепилась, не хотела Федьке открывать свою давнишнюю золотую думку.

- Больно молод! Глуп, - глядела она на сына прятавшими что-то важное глазами.

А в эти глаза впивались другие, - острые и спрашивающие глаза Парфена.

Пятнадцать лет носила в глазах Маланья свою думку. И все пятнадцать лет Парфен следил за ними, мучился и не мог угадать: что в ней, в этой бабе, какой дьявол сидит?

В первые годы, лет семь, думал:

- Повадка такая блудливая у бабы. Если бы не в тайге жили, - семерых бы полюбовников имела сразу.

И ревновал ко всякому смолокуру, ко всякому прохожему охотнику, - к черневым татарам, приезжающим шишковать, - орехи бить.

Следил, доискивался, бил, - ничего не узнал. Так в глазах у нее и осталось это мудреное, влекущее и скрытое.

Был бы не стар, - сказала бы, открылась. А то вот угадай-ка, что за этими зрачками кроется.

Боялась Маланья глаз Парфеновых. Так и изогнется под острием его ищущего, не моргающего взгляда.

- На щенка-то чего уставилась? - вскидывался он, перехватывая взгляд Маланьи.

Маланья вздрагивала, будто выронила правду, но справлялась и притворно фыркала:

- Да ты с ума-то не сходи! - Хоть к сыну-то родному не ревнуй.

Парфен сощуривал глаза. Как тетиву натягивал свой сиплый голос, и как стрела летело оскорбительное слово:

- Паску-уда-а!..

Давно убил бы он Маланью, если бы не уловил в глазах ее такое, что заглушало злобу и приказывало ждать, искать, выпытывать.