Смолокуры

I

Всякому свое счастье. И всякий по-своему его толкует. Куриному уму - куриное счастье, а сокол всегда будет летать по поднебесью. Конечно, вить гнезда и выводить детенышей на облаках нельзя - все такое грешное и будничное делается на земле, где столько драк промеж зверей и птиц, и насекомых, не говоря уж про людей, которые иной раз не на шутку видят счастье в том, если друг другу глотку перервут удачно.

Мало ли людей теперь, у которых ум как будто соколиный, а дела куриные: поклевать досыта зернышек в свежем навозе да снести яичко в безопасном месте - все и идеалы тут... Хоть верхи взять, хоть низы!..

А все-таки, до боли жаль людей, душа болит о них... Хочется почаще говорить им колючие слова правды и хочется размягчить их сердце ласковой любовью, будь они князья или рабы в душе своей.

Потому что все люди жаждут счастья и тянутся к нему через все грехи и препятствия из всех чертогов и трущоб. Вот почему вспомнились мне наши смолокуры, люди самые последние среди сибиряков, всегда достаточных, степенных, сытых и смекалистых.

Вот как это было.

В длинные летние дни, когда над молчаливыми сибирскими лесами, раскинутыми по холмам и далям, идет солнце, - синяя пустыня тайги кажется совсем немою.

Только кое-где на синеве - живые, белые клубки: это покуривают разбросанные по тайге ямы дегтярен и смолокурен.

А темными ночами в рыхлой тьме тайги вместо белых клубков золотятся огоньки как редкие нападавшие с неба звезды.

Это костры у смолокуров.

Смолокуры - те же золотоискатели в тайге: такие же оборванцы, такие же отчаянные головы и так же голодают по неделям.

Вся разница в шароварах: у золотоискателей шаровары из бархата и плиса и широкие, как бабьи юбки, а у смолокуров - из просмоленного холста, крепкие и твердые, как кедровая кора.

Но золотоискатели за шаровары дорого расплачиваются. Смолокур подумает, что в бархатных штанах Бог весть какие самородки, - примет на душу незамолимый грех... А там, в широких-то карманах, - один кисет с махоркой.

Так, должно быть, и Максим сложил головушку, первый Маланьин сожитель.

Пока ходил в холщевых шароварах, выкуривал с Маланьей смолу, - хоть плохо, да были сыты. А как обрядился в бархатные, ушел искать золото, - насиделась Маланья с маленьким Федькой голодом.

Да и сам Максим, - бывало вернется с поисков, как из скитов: худой, измаянный, печальный.

Только один раз и пофартило, - нашел, принес домой три самородка величиной в зерно подсолнуха, - обзарился: насулил Маланье палат каменных. Потом ушел железную лопату покупать, - золото выкапывать, - да так и не вернулся. Не вернулся и слухов о себе никаких не оставил.

Через полгода сосед Парфен, из поселенцев, заявился на Маланьин стан и повел турусы на колесах. То да се, да лучше в дегтю пачкаться, нежели за золотом охотиться. А потом напрямик и грохнул:

- Нашли в Лешачьей согре Максимовы штаны. Бархат-то, видать, не скоро сопревает... Кости да штаны...

Подумала Маланья: не Парфеново ли это дело? Да Парфен так озаботился о ней и о Федьке, что она возьми да и свяжись с ним... Старик не хуже молодого приголубил.

Сперва приголубил, а потом и сел на плечи, впряг во все Маланью.

“Стиснул в своих варнацких кулачищах, дармоед” - тайно думала Маланья, а сама не смела огрызнуться.