Синяя птица

V

Капитан, Екатерина Дмитриевна и Коля остались в коридоре. Одни и бледные, совершенно раздавленные неожиданностью и молча смотрели друг на друга оскорбленными, полными отчаяния глазами.

- Какая низость!.. Какая подлость!.. - тихо, чуть слышно, произнес Сергей Иванович; в груди его запылала острая боль, по телу пробежал озноб, а глаза моргали часто и видели, как у Коли задрожали губки, как он отвернулся, закрыл руками лицо и побежал куда-то прочь по коридору, стараясь подавить рыдания.

- Коля!.. Коля, подожди!! - позвал Сергей Иванович и почувствовал, что голос его полон слез, что он бессилен владеть собою, что у него уходит почва из-под ног, будто там, за закрытыми дверями - вся жизнь, весь смысл существования, а здесь одна лишь смерть, пустыня и провал...

- Боже мой, Боже мой!.. Какая низость!.. - простонал он и увидел, что жена беспомощными, полными тоски и горечи глазами, не моргая, смотрит на него и ждет ответа, как бы рокового:

- Жизнь или смерть?

Это было так больно видеть, это было так жутко чувствовать, так страшно понять: ни обман, ни подлость продающего вчерашние билеты негодяя, ни даже то, что вот они упали с высоты и вдребезги разбились... Нет, не это оглушило, раздавило капитана и его жену, а то, что на пороге в храм, у престола святая святых стоит торгаш, низкий и циничный, и нагло грабит у людей их веру, их свет, любовь, все, все, и все это топчет грязными ногами, потому что он, - не кто иной, а он один, - владыка, он хозяин всех сокровищ и красот...

- Кто же, кто его пустил сюда?.. Кто отдал ему на попрание, на поругание все лучшее, к чему, как к солнцу, тянется душа?!

Это был один момент, но такой долгий, мучительный, как бред.

- Идемте скорее!.. - вдруг заторопил капитан. - В контору!.. В контору!.. Где директор? Кто-нибудь?.. Скорее...

Все трое, как выброшенные за борт корабля, смотрели на упитанного, строго одетого во все черное, господина и молили, как божество:

- Ну, ради всего святого!.. Поймите, это - так ужасно!..

- Я понимаю, что я сам виноват, что доверился, не посмотрел, что, наконец, таким путем достал эти билеты... Но не в этом дело: теперь поздно рассуждать об этом... Умоляю вас: устройте как-нибудь!..

- Да, сейчас уже третий звонок... Я ничего не могу сделать... Все места заняты...

- Но я вас умоляю, поймите же, что это... Послушайте!..

- Идите, обождите в главном фойе!.. - заторопился директор, слыша, как зазвенел третий звонок, и пошел куда-то прочь...

Бегом, волнуясь, задыхаясь, бледные, почти жалкие бежали за ним следом капитан, Екатерина Дмитриевна и маленький, всхлипывающий Коля.

Секунды бежали, бежали, звонок еще трещал, капитану казалось, что занавес уже поднялся... Все кончено!.. Оборвалась в его душе последняя надежда, и он стоял покорный и уже спокойно-хмурый, затаив в себе глубокую, ничем не укротимую и никогда раньше не испытанную ненависть к человеку...

Вдруг перед ними широко раскрылась дверь, и капельдинер прошептал: “Входите!”

Ничего не видя, как слепые шагнули они во тьму партера и тут же, стоя у дверей, замерли, очарованные, радостные, как будто снова взятые на борт большого надежного судна.

И неизвестно отчего, - оттого ли, что так низко надругался над его доверчивой душой барышник, оттого ли, что директор все-таки - такой душевный, добрый человек, или оттого, что маленькая Митиль, видя чужую разукрашенную елку, так трогательно тянет к ней ручонки и сквозь слезы голосит: “Моя елочка, моя елочка!”, - капитан прижал к себе сына, и искренно, впервые от всей души, плакал... Благо, что во тьме никто не видел его слез.