По красному зверю



- Вот бедноте-то, надо быть, доводится не сладко, — вставил однажды работник Викул, сидевший под, порогом.

- А что им? - с раздражением сказал Севостьян. - Как дома жили “на шермака” - без заботы, без печали, так и там к худым-то горе не привяжется... Другой придет еще с деньгами — вон Тишка Кочетов после японской-то какой домина схрялал!..

И если начал горорить хозяин, да еще “в сердцах”, - всегда все враз замолкнут, слушают, А он, пуще раздражаясь, рубит со всего плеча:

- Гм... Солдатки тоже вон... Для них на ноги всю власть постановили - другой с ребятами-то по семи с полтинной приходится в месяц... Когда она видела этакие деньги?.. За што ей их дают?.. Они вон в Молоканке вымыть пол -полтину на день с нас берут... Да еще другой раз не допросишься. А отчего?.. Заелись. С жиру бесятся!..

Севостьян искоса метнул белками глаз на Варвару и ткнул жирным пальцем в сторону Марины.

- Вот глядите на нее. При муже-то была щепа-щепой, а теперь вон сарафан трещит...

К разговору о солдатках вдруг присоединился и Флегонт. Он сощурил узкие, отцовские глаза на Варвару, звякнул блюдцем по столу и. ухмыляясь, протянул:

- Холостякам в деревнях теперь фарт!.. Сколько молодых порожних баб осталось...

- Бесстыжий ты! - не вытерпела Марья Титовна.

А Варвара уронила и разбила блюдце... И любопытные глаза всех мужиков долго подозрительно и молча щупали ее гибкую фигуру, сконфуженно склонившуюся над осколками фаянса.

- Давай-ка, колоти! Не Хаживала, дак не жалко! - процедил сквозь зубы Севостьян и дольше всех глядел на молодуху, как будто что-то уловил в ее лице новое, что впервые с такой силой задерживало его взгляд.

Потом он покосился на Флегонта, опустил глаза и замолчал.

Неловкое молчание нарушила Марина,;

Опрокидывая на блюдце чашку и поспешно крестясь, она ехидно усмехнулась в сторону Варвара и просокотала:

- А на то и красота, штобы под полом не плесневеть. Хоть до меня бы доведись...

Варвара как бы не расслышала Марину и не заметила, с какой дружностью проржали мужики.

И после этого вечера еще долго никто не знал в семье Севостьяна о том, какие слухи ходят по селу.

А слухи все росли, перебрасывались из конца в конец и донеслись до Панфила, Севостьянова большака. Тот как-то в праздник отозвал отца в сторонку и намекнул ему:

- А невдомек тебе, что молодая-то сноха пошаливает? Севостьян отвел глаза и притворился непонятливым:

- Ворует, што ли?..

— Не про то я, — досадливо сказал Панфил. - Болтают на селе. што она с Флегошкой снюхалась...

— Чего-о?! - угрожающе переспросил старик и рванул себя за узкую черную бородку.

— Вот те и чего... Разуйте-ка глаза-то с матерью...

Но ни в этот день, ни завтра Севостьян в семье и виду не дал, что знает что-то за Варварой, которая по-прежнему хлопотала по хозяйству, стоялаза прилавком, ходила на приемку молока в завод и жадно прислушивалась, не скажет ли кто слова о том, что делается где-то далеко, за пределами этого оглохшего, ослепшего села.

Про разбитое блюдце она уже давно забыла, забыла и про сон, который кончился оскорбительною явью, и вспоминала о нем лишь тогда, когда Флегонт, столкнувшись с нею в укромном уголке, таращил на нее свои бесстыжие глаза и пытался ущипнуть или обнять.

Но Севостьяи зорко следил теперь за каждым шагом молодухи и дивился тому, что в нем против нее нет прежней злобы. Она сменилась вдруг каким-то любопытством, похожим на ту жадность, с которою в молодых годах приходилось ему выслеживать по лесу крупного зверя. Флегонт же стал ему вдруг ненавистен, как тот охотник, который ваял “чужого” зверя в свой капкан...

— Ишь ты, щенок!.. - думал Севостьян о меньшаке и верил и не верил тому,/ что Флегонт уже загнал зверя.

И вдруг с звериной яростью нахлынула на Севостьяна страсть охотника. Он подобрался весь. стал легче на ходу. к нему вернулась прежняя насмешливая хитрость. Со всеми в доме он как будто стал добрее, а над Варварой даже стал подшучивать:

— Ну-ко, молодуха, зачерпни кваску, утоли тоску!..

Варвара радовалась от простой души, что свекор не всегда сердитый. Только внутренне была в обиде на него за то. что никогда он не вспоминал о Василии, и если даже заводили разговор она или свекровка, он насмешливо обрывал:

— Так вот и убили!.. Без него, смотри, там будто и некому заступиться за царя-отечество... Да хоть и пострадать придется - что за беда! Не он один страдает...

При этом он плотоядно смотрел на двух молчаливо-возмущенных женщин - на сухую сморщенную Марью Титовну и на цветущую, дышащую красой и свежестью Варвару, и в нем все жгучее кипело новое и беспощадно-хищное.