По красному зверю



- А я дак Бога благодарю, что ушел теперь от меня тиран-то мой... Вам нечего сказывать. как он увечил меня каждый праздник. Как напьется, так и бить! Не свернут ли ему там башку-то...

Соседки Карповна только руками всплеснет да на иконы суеверно крестится:

— Господи, прости!.. Да ты побойся Бога-то. Они ушли кровь проливать, а ты... — и, вспомнивши про своего, начинает причитать: - И мой ведь дрался... А как вспомнишь, что. может, его смертонька ждет на чужой стороне, - сердце так и обольется кровью... Какой ни на есть. а все заботился. кормил... У меня их вон осталось пятеро, мал-мала меньше... Куда я с ними попала?

Тихо слушает Варвара бабьи речи, а сама молчит, все думает, все гадает:

— Где-то теперь Вася, куда его угнали, в какую такую чужую сторону и почему так долго ничего не пишет?.. Сказывают, все теперь тайком вою-ют... Как так тайком? Л разве ружья и пушки толка нс дают?.. Л может, без пушек и без ружей, может, врукопашную, может, во полон берут?.. Если так, то дай-то Бог - все когда-нибудь да воротится...

И думает, думает. Л ночь придет - еще того желанней станет Вася... Всего его припомнит теплого, пахучего, с долгим ласковым шепотом, с придушенным смешком и поцелуями.

Но вдруг спохватится, что грех так думать, грех вспоминать о поцелуях, не до того ему теперь. II всем не до того. Такое горе всем, такое горе. И неужели насмерть бьют?.. И неужели такая злая англичанка? Ведь, сказывают, она -баба, царица-то ихняя... Неужели и у бабы нет сердца - насмерть убивать велит?..

— Понятно, насмерть! - тотчас же решает Варвара. - Давно ли с японкой-то война была - тоже сколько перебили...

И возьмет Варвару страх не за Васю только, нет, а за всех, за всех людей, которые пошли туда, и за их жен, и за невест, и за матерей — за всех ей станет страшно, всех ей станет жалко.

Вскочит она с постели, наскоро оденется, пригладит волосы и к темноте пройдет в передний угол, встанет на колени и замрет так и долгой, такой горячей, такой настойчивой и бессловесной просьбе к Богу.

Стоит, не шелохнувшись, на коленях и час и два, горящими сухими глазами смотрит в темный угол, где молча слушают ее иконы, но вся душа ее не с Богом. к которому не знает она пути-дороги, а с ним. с Василием, в безвестной и далекой стороне... Тихой невидимкою летит она к нему. малой пташкою доверчиво садится на плечо, на серую солдатскую шинелку и шепчет ему на ушко:

- Не за красу твою, не за богачество твое ты полюбился мне. Л за сердце твое ласковое, за слова приветливые. За то, что не погнушался ты моей нуждой сиротскою!

Шепчет, как молитву, слова эти и забывает, что стоит перед иконами... А вспомнит — застыдится, встанет, еще ближе подойдет к иконам, еще усерднее начнет молиться немногими простыми словами:

- Господи, Батюшка! Да помоги Ты им всем!.. Да не оставь Ты их в пути, в дороге, на чужой стороне!.. — II вдруг замолкнет, прислушается: почти то жг самое кто-то шепчет рядом, в другой комнате...

— Мамынька!.. — и Варвара идет к своей постели, как бы успокоившись, что на смену ей пришла молиться Марья Титовна.

Ляжет под сатиновое одеяло на мягкую перину и быстро засыпан, радостно потянется, как будто ожидает, что во сне сейчас с ним встретится и припадет к нему истосковавшимся горячим телом,