По красному зверю



Василий недовольно повернул свою черную пушистую бородку в сторону отца, чтобы поспорить с ним, по, увидев широкую и длинную спину и черные, выглядывавшие из-под старого картуза, ровно подстриженные над багровой шеей волосы, промолчал. Вся отцовская фигура вызвала у Василия раздражение.

- Экий сбитень! И ни одной сединки! — пробормотал Василии и еще раз оглянулся на плотную, в простой плисовой рубахе и плисовых шароварах, фигуру отца, сравнивая ее с тощей, высохшей и сгорбленной фигуркой матери.

Василий много раз нынче намекал отцу:

- Ровно уж бед этих, без кумысников и не прожить?.. Наедет всякая присударь - ходи за ними, да надсажайся... Мать-то вон и без того замаялась... Да хоть бы выгода была какая, или нужда заела...

Не хотелось нынче Василию пускать кумысников еще и потому, что самому хотелось покрасоваться в доме с молодой женою. Но кроме этого, в душе скреблось еще что-то и другое неопределенное, какая-то боязнь за красоту Варвары.

- Пошто уж ты такая прекрасна и родилась!.. — как бы с досадою пенял он ей, когда, бывало, в праздник в большой светлой комнате нового дома ловил ее в объятья и прижимал к себе.

Варвара вместо отпета, вспыхнувши, смотрела на него большими серыми глазами, а красным и горячим ртом жадно чмокала в поросшие черным пушком щеки, в крутые брови, в белый лоб.

- Ох. и доводись бы теперь уйти мне на службу ~ прямо взял бы да... - он не досказывал, потому что она приникала к его рту губами и надолго, закрывши глаза, вся припадала к нему, горячая и легкая, с выбившимися из-под платка темными косами. Василий на полслове забывал о том, что хотел сказать, а Варвара прерывисто и торопливо говорила ему то шепотом, то звонким голосом:

- Не за красу, не за богачество ты полюбился мне... А за то, что ты нуждой моей не погнушался... Как вспомню я про горести свои да про сиротство, да про то. что ты теперича мой муж - дак серденько-то так и оборвется... Все хожу вот, все красуюсь тут и все не верую... и не верую, не верую, что это взаправду все случилося... А как другой раз почую на себе косой-от взгляд тятеньки - опять мне тошно станет... Думаю, уж лучше бы в сиротство жить... А то как начнутся мне покоры да попреки...

Тогда уже Василий встряхивал ее за плечи и но давал договорить.

Так бывало не почуют, как и праздник пролетит. Под вечер войдет беззвучно Марья Титовна, чтобы позвать Варвару доить коров, увидит, как они милуются, да и выйдет прочь, радуясь, что сын нашел-таки свою судьбу. А то до двадцати восьми годов прохолостяжил...

Изредка их заставал Флегонт, двадцатилетний брат Василия, внезапно забегавший взять гармонику. Этот. подсмотрев за молодыми, громко прыскал и. уходя из комнаты, завистливо но вместе с тем насмешливо, стыдил:

- Ли-ижутся...

Когда же молодые слышали тяжелые шаги отца, то быстро вскакивали с места, разлучались и спешили чем-либо для виду заняться, а Василий даже сделает суровое лицо и грубо так прикрикнет молодухе:

- Иди-ка, догляди на молоканке... Поди, уж молоко несут.

Варвара охотно бежала на завод, где собирались девки с песнями, парни с пляской и гармоникой и куда вскоре же приходил Василии, чтоб полюбоваться ее красой перед тол пою молодежи.

Здесь он шутил с девками, балагурил с ребятишками, затягивал песни, подзадоривал к пляске парней, и Варвара чуяла, что все это он для нее. И оба косились в сторону больших ворот, поджидая, что там появится проворная и крепкая отцовская фигура; при нем сразу тухли молодые голоса и песни.