Песня

VIII

тро чуть брезжило. Оранжевая заря широким веером вырисовывалась на востоке.

Из низин как огромные и бесформенные птицы лениво поднимались клочья тумана и ползли по склонам на верхушки холмов, точно кого-то высматривая.

Густая трава под тяжелой сизоватою росою низко нагнулась к земле, бережно держа на себе тысячи крупных капель, и казалась перламутровой.

В воздухе щебетал уже невидимый жаворонок, а где-то далеко-далеко звонко ржали лошади и мелодично курлыкали журавли.

Гнедко, досыта наевшись за ночь, неподвижно стоял по щетку в траве и, понурив голову, дремал.

У самого столбика лежало влажное от росы седло, и на его кожаной подушке мирно покоилась кудрявая голова Николая, укрытая чепраком.

Пробродив всю ночь, он только что уснул крепким сном.

И видел, что в самом лучшем столичном театре идет новая, доселе никем не слыханная и невиданная опера. Называется она “Кольша”, и проходит в ней вся его жизнь…

Музыка, сопровождающая пение Кольши, в роли которого он видит себя, какая-то странно-тихая и монотонно-тягучая, точно скрип немазаных колес плохой телеги. И хочет он петь иначе, чтобы в голосе его развернулась вся жизнь бесчисленных Кольшей и их горячие желания – стать лучше – слились бы в один могучий и прекрасный аккорд оркестра и хора, но ничего не выходит, ибо, помимо его воли скрипит однообразная музыка, и льется унылое, монотонно-печальное соло… Затих хор и окестр, оцепенев на месте. Все слушают скрип музыки и глухое завывание песни… А песня, качаясь в огромном резонансе театра, выводит ленивое и несложное нечто… Пахнет от нее душистой степью, росистою травою и дегтем… И поет ее, будто, и сам Кольша, и, будто, не он...

Все ближе песня, все яснее слышится ее мотив и даже слова… Нет, не слова, а только какие-то звуки близкие, понятные и берущие за сердце…

- А-эй-да-а-ли-ха-хо-о-о!.. Эй-да-ли-ох-ха-хо-о-о-о!..

О, как они вцепились в душу своей глухой тоской, своей беспредельностью и какой-то новой красотой и силой… Точно рыдание целой земли и неба слились в один могучий стон над печальною жизнью всех в мире Кольшей…

- Эй-да-ну-у, ох-ха-хо-о-о-о-о!..

И вдруг Кольша зарыдал на сцене. Зарыдал хор, зарыдал оркестр, и весь переполненный театр зарыдал как один человек, и рыдания всех слились в один аккорд и присоединились к тому же стону:

- А-э-эй-да ли, ох-ха-хо-о!..

Только скрипела какая-то новая, неприятная, но ужасно родная музыка…

Вдруг песня оборвалась и крикнула:

- - Стой-ка тут!.. Никита-а!..

Скрип странной музыки оборвался.

Красивый театр, хор, оркестр и многотысячная толпа куда-то уплыли…

Николай открыл влажные от слез глаза…

На противоположном склоне лога, за ключиком, стояла старая телега, окруженная лошадьми, запряженными в плуг, возле которого, склоняясь возился рослый, заросший густой бородою, мужик, а на телеге, смотря на мужика, сидел белобородый, сгорбленный старик и, указывая кнутом на невспаханное поле, кричал:

- Во-он оттуда заехать, да прямо сюда вот и пропахать… Слышишь, Ванютка?.. – строго обратился он к сидевшему верхом на одной из запряженных в плуг лошадей мальчугану.

Николай привстал на локоть да так и смотрел, не шевелясь…

Так вот это кто пел!.. Как поседел он и согнулся… А Никита… Какой он стал… Это его сынишка, должно быть…

- Дедка! Это кто там, у столба-то? Глянь-ка!

Старик прислонил к бровям ладонь. Выпрямился и Никита, угрюмо уперся глазами в сторону столбика.

Николай встал и неровными шагами с затрепетавшим сердцем медленно пошел навстречу устремленным взглядам…

Старик слез с телеги и, не узнавая сына, почтительно взялся за шапку. Никита посторонился и удивленно смотрел на улыбающегося брата, не узнав его; а Ванютка, ужасно похожий на Кольшу, любопытно разинув рот, швыркал носом и, отпрукиавя лошадей, ждал чего-то.

Николай, широко улыбаясь, шел прямо к отцу и, не будучи в силах произнести ни единого слова, скинул шляпу и, обняв отца, прижался щекою к его клочковатой, седой бороде.

Старик вдруг затрясся, зашептал что-то непонятное и, обняв сына, начал радостно всхлипывать…

Солнце, выдвинув из-за горы свое огненное чело, погнало по просыпающимся пашням золотые волны теплого и ярко заигравшего с росистой травою веселого света.

Никита медленно придвинулся к брату и непривычно улыбался, как-то странно моргая глазами…

Солнце поднималось все выше и, улыбаясь всему миру, щедро разбрасывало теплые золотые лучи…