Песня

VII

олнце спряталось и, унося с собою красную вуаль зари, все глубже погружало ее за темный горизонт, и поле, окутываясь прохладными и душистыми сумерками, дремотно затихло.

Прилив большого чувства стал сбывать у Николая, и он, умолкнув, трепал и расседлывал Гнедка.

Когда гнедко, вывалявшись на мягкой зелени, встряхнулся и, еле переступая спутанными ногами и пофыркивая, стал проворно есть траву, Николай тихо, точно каждый его шаг был наслаждением, пошел по травяному ковру на ближний холм.

Там он, скрестив руки, стал, как часто стоял на бутафорской скале в роли Демона, и подумал, что здесь никогда бы он не мог попеть “Проклятый мир”, ибо чувство его в слово “проклятый” вложило бы смысл “благословенный”… Он, действительно, запел было арию какого-то короля, который, очутившись среди природы, поет ей гимн, то тотчас же оборвал ее. Услышав свой голос, такой мощный и красивый на сцене, он не узнал его: так был он ничтожен и дурен для резонанса Вселенной, на эстраде которой он теперь стоял…

Улыбнувшись над собою и опустив руки, он всмотрелся в даль. Из тьмы маленькими огоньками, которых загоралось все больше и больше, смотрело на него родное село.

Он знал, что его не ждут, что радость старушки-матери, отца и даже грубого и вечно угрюмого Никиты, обложившегося теперь вереницей ребят, будет так велика, что они не сумеют ее выразить… Но эта грядущая, редкая в его жизни ночь, полная сладкой истомы и неги, чарами своей тихой вдумчивости удерживала его здесь, и ему не хотелось ехать туда, к этим близким и родным огонькам…

Он отдался ей, этой ночи, как чему-то священному и великому, как чему-то неповторяющемуся и небывалому… И когда она окутала его всего, когда огромный темно-синий купол, обрызганный бриллиантами, тысячами светлых глаз стал тихо смотреть на него, он, очарованный вечною тишиною этого вечного храма, стал на колени. Охваченный каким-то молитвенным восторгом, без слов и желаний, сжав руки и смотря на небо, он замер в неподвижном умилении перед Кем-то, вечно тихим, вечно святым и неподвижно-великим…

Застыв в этой позе, он казался одним из тех неподвижных и вечных камней, которые, высунув свои холодные ребра, так же тихо лежали с ним рядом…