Песня

V

иколаю Ефимычу казалось, что Кольшей был он не дальше как вчера, а сегодня – уже Николай Ефимыч Дементьев.

Неподвижно стоя вдали от столбика, этого яркого выразителя всего далекого прошлого, такого прошлого, от которого путь к настоящему как-то уже стушевался, забылся. Он только теперь вдруг увидел весь этот путь, казавшийся страшной пропастью, через которую могло перенести одно только чудо…

- Дементьев! – вспомнив настоящего себя, добавил он мысленно. – Дементьев, - имя которого не раз собирало многочисленные толпы, и голос и игра которого приводили эти толпы в священный восторг как одного человека…

И расторопное воображение услужливо нарисовало ему шумную столицу, ее пеструю кипучую жизнь, и горящий в электричестве театр, где привычной и спокойной походкой часто выходил он к рампе на восторженные вызовы и рукоплескания…

- Ужель не чудо?.. – громко спрашивал он себя и, улыбаясь, окинул взглядом далекие пустынные горизонты с протянувшимися от гор и увалов косыми тенями… И вдруг отрывок столичной картины как-то растаял, мелькнув бутафорской пестротою королевских порфир и фальшивым золотом расшитых тог…

И стало все смешным, чужим и далеким… Всплыли мрачные подробности закулисных интриг, ряд нервных вспышек, тысячи мелких дрязг и та тяжелая полоса отчаяния, которая заставила его плакать в королевской короне… Помнит он, что не раз тогда вспоминалась далекая родина с ее пустынной степью и унылым детством и казалась такой милой и родной, что хотелось бросить королевскую порфиру и, не выходя на сцену, уйти сейчас же… Но сценариус торопил, и он, скрепя сердце, выходил “дарить королевские милости своим подданным”…

И все тяжелее был на сердце осадок несправедливости и скверноты окружающей, подчас унизительной закулисной жизни. Все чаще стало вспоминаться прошлое, такое серое, унылое, далекое и невозвратное…

А мысль о том, что надо все время цепляться за всяческие, нередко противные совести особы, чтобы завистливые соперники не втоптали в грязь его имени, чтобы не потерять цены в глазах публики и театра – стала каким-то кошмаром давить его и вытеснять из его сердца лучшие цветы чувства и настроения…

Вместе с этим он все чаще стал наблюдать в себе отвращение к сцене, к публике, требующей стадно и бессмысленно забавы, к директору и режиссеру, часто делающим из артиста свою вещь, свою мебель, к прессе, наконец, которая была так беззастенчива со многими в своей продажности… И, против желания, видел, чувствовал, что душа выдыхается, и голос звучит не так красиво, что приходится заставлять его петь то, о чем не поет душа…

А потом… Как-то быстро стала ускользать почва из-под ног и теряться смысл… Смысл того, что он делал, смысл того, что делали все, смысл всей, целой жизни…

И отчаянье, безотчетное и тупое, охватило его и стало давить, вытесняя из сердца все его лучшие искры и… погасла душа, и стала совсем беспросветной и унылой вся жизнь…

И вот, в момент крайнего бессилия, когда яд был уже всыпан в янтарное шампанское, и красивая смерть в лучшем столичном ресторане стояла у него за спиною, когда он, одинокий в своем отчаянии и безумный в своих поступках, взял смертоносный бокал в дрожащую руку, чтобы чокнуться им со смертью, и когда вся жизнь быстро, быстро замелькала перед ним, отдавая отчет пережитого, - какая-то грустная, далекая и короткая мелодия вдруг мелькнула как молния и задержала бокал!..

Это мелодия и был тот Кольша, который мечтал когда-то о чуде…

Быстро встав с места, он выпрямился тогда и так звонко ударил о пол свой бокал, что хрустальные брызги попали в тарелки подгулявшим соседям и его как провинившегося школьника вывели из ресторана…

Но он помнит, как восторженно, как горячо он говорил выводившим его швейцарам, что жить еще стоит, что есть еще для чего жить, что искра в сердце разгорается и жизнь освещает… Что чудо – есть на свете…

Затем все – газетные толки об этом скандале, неприятности с театральным бюро, уход из оперы, материальные недостатки – ничуть не были для него неприятными: так озарилась вдруг его жизнь, еще такая молодая, светлая и свободная…

И вот он здесь… Уже здесь, где так тяжело и скучно протекало его детство, и где теперь как переродившийся в сказке стоит он, красивый и бодрый, вдыхая полной грудью тишину и аромат поля, стоит рядом со столбиком, одиноким и унылым свидетелем его тяжелого детства, когда он мечтал о чуде…