Песня

II

ного раз к этому столбику одиннадцатилетний “борноволок” Кольша подводил и привязывал изнуренных работой лошадей с вспотевшими боками, со стертыми до крови холками и с испорченными гноящимися спинами.

Кольша сначала выпрягал их из веревочных постромок, складывал возле сохи в пирамидку худые хомуты и, закинув повод на шею Серку или Савраске, вставал на него одной ногой, другой пинал лошадь в морду и , цепляясь за гриву, взбирался на вершину. Затем по мягкой черной полосе ехал к этому столбику, где стояли и телеги, и соломенный балаган, и разная рухлядь, необходимая пахарю… Там дымился костер и на деревянных крючках висели вороные от дыма котелки и чайник…

Он как лохмашка сваливался с лошади на землю и, ссорясь с проголодавшими лошадьми, которые все тянулись к корму, крепко припутывал их на выстойку к столбу, и лошади покорно засыпали, утомленные тяжелой работой… А Кольша сбрасывал отцовские старые сапоги, сбрасывал заплатанный зипунишко, кошомную, делавшим его похожим на пугало шапку и в одной грязной, красной рубашонке, без пояса, в дырявых пестрядиновых штанишках, подбегал к костру. Начинал ломать руками хворост и, подкладывая его под котелки, торопил обед. В это время с полосы верхом на Бурке или Игреньке тихонько подъезжал с пудовкой в руке отец, успевший засеять полдесятины, которую Кольша со старшим братом Никитой вспахали за день.

И так мал был Кольша рядом с угрюмым и задумчивым Никитой, который всегда молча ходил за сохой. Он лишь изредка выругает, бывало, Кольшу за то, что тот испортит борозду неправильной ездой, и опять молчит, посматривая то на солнце, то на ширину вспаханной полосы, то на утомленных лошадей.

А отец бывало кряхтит, поднимая пудовку к себе на сильную вспотевшую грудь и, перекрестясь, начинает шагать по пушистой земле и горстями разбрасывать золотистые зерна пшеницы; а когда Кольша сравняется с ним, он остановится, поставит пудовку на колено и, заботливо оглядев, как идут кони, как растет борозда, ласково крикнет:

- Ай, да, Кольша! Вот борноволок так борноволок… Серка-то, серка-то попужни, батя!..

И опять идет по полосе и бросает зерна, а Кольша, подбодренный отцовской лаской, весело свистнет, кивнет на лошадей и запоет любимую песню отца… А сверху, трепыхая крылышками, ему подтягивает жаворонок и купается, и качается в теплой небесной синеве…