Отец Порфирий

I


Жил он в селении давно заброшенного казенного рудника, чуть не тридцать лет, жалование получал грошовое, а доходов не было никаких.

Да и ждать их было не от кого: мужики все бедные, захудалые, к пашне не приспособились, а горных работ поблизости не было, и бились они как недобитые волки…

И церковка в селе была маленькая, деревянная, некрашеная, без колокольни. Напротив сторожки, на вкопанных в землю столбах, висели (с маленьким) семь колоколов. Вот и вся колокольня.

В первые годы, когда отец Порфирий, полный сил и здоровья, только что приехал, обыватели в церковь ходит не любили. Случалось даже так: в какой либо Двунадесятый праздник трапезник Саватеич звонит, звонит в колокол, поющий пронзительным альтом, дождется пять старух и бежит – возвещает:

- Пришли, батюшка!..

- Много?

- Да нет… не шибко… Да я еще позвоню!.. – и, вернувшись в сторожку, откуда была протянута длинная веревка к колоколу, снова усердно, переменяя руки, звонит.

Батюшка празднично оденется, возьмет в руки большой коричневый костыль с металлическим набалдашником и торжественно идет в церковь.

На клиросе уже бубнит псаломщик Иван Петрович, голос которого не поддавался ровно никакому наименованию. Тут было все: густая октава и пискливый дискант, тенор и бас, и просто какая-то хрипота, но не было ничего такого, что можно было бы отнести к голосовым средствам.

Когда он читал сорок раз “господи помилуй”, так у него выходило что-то вроде:

- Помилось, Мамирос… Папирос… По вино сходи, по вино сходи!

Но зато он добросовестно загибал после каждого звука пальцы, чтобы не просчитаться, и после каждого десятка клал поясной, а после всех четырех – земной поклон.

И вот, когда отец Порфирий, войдя в церковь, услышит этот голос своего сотрудника и, оглянувшись, увидит прислонившихся у печки пять старух, да стоящего возле свечного ящика церковного старосту, - то покачает головой и, подняв глаза к полинявшему иконостасу, с шумным глубоким вздохом произнесет:

- Боже Милостивый, всякую мя оставил? – и, коснувшись рукою амвона, войдет в алтарь и станет медленно облачаться.

- А, может быть, еще придет кто-нибудь? – горько мечтает он.

Дедушка Саватеич, раздувая угли в кадиле, долго заглядывает через северные двери в алтарь, ожидая молчаливого знака.

А порученный Саватеичем своей внучке колокольный звон все ноет и ноет…

Служит отец Порфирий долго и благолепно, с чувством и будто не слышит, что Иван Петрович на красивые, полные молитвенного экстаза, ектеньи отвечает небрежно и торопливо своим хриплым лающим голосом.

Иногда старухи устанут от продолжительной службы и сначала шепчутся между собою, а затем и вовсе уйдут по домам, но отец Порфирий служит, забыв про все на свете.

Придя домой в такой день, он не говорит ни с кем ни одного слова.

Матушка, робкая и бледная женщина, и тогда уже мать трех живых, да двух умерших детей, предупредительно загнав в кухню ребятишек, молча наливает ему чаю, подвигая поближе румяное печенье и душистое варенье и все думает, о чем бы заговорить таком, что было бы приятно отцу Порфирию. Но никогда так и не удавалось ей ничего такого придумать.

Заляжет, бывало, отец Порфирий на кровать в темную свою спаленку и лежит до вечера.

Бывало, что и запивал и пил много, но никогда не мог напиться до повала.

Покраснеет, снимет рясу и быстро ходит по зале, громко разговаривая с собою:

- Да… Что ж такое, что я из пономарей?.. Да я благороднее всякого дворянина… Не здесь мне надо было прозябать, не в попы мне надо бы идти, а в инженеры!.. Ведь моими-то руками сталь ломать можно, - добавлял он, смотря на свои здоровенные руки, будто для инженера нужна только физическая сила.

И начинает пробовать силу своих рук на стульях, либо на других предметах домашней утвари, и когда что-либо начинало трещать в руках отца Порфирия, матушка врывалась в залу и со слезами на глазах умоляла:

- Батюшка, родименький!.. Да в чем же мебель-то виновата?..

- Постой! – отстранял ее отец Порфирий и продолжал свои упражнения.