Опора



- Рождество да и Рождество... Неделя вот пройдет, и Рождество будет... - и добавила, - Славить ходят в Рождество...

Это было для Илюшки уж вовсе новостью и, когда пришел вечер, он очень долго выспрашивал о подробностях, а когда мать сказала, что славильщикам дают сырчики, шаньги и даже копейки, он оживился и спросил:

- А я... буду славить?..

Мать умильно посмотрела на сына и, не ответив, подумала:

- Да соколик ты мой писаный! Ишь, помочь мне норовит...

Сердце ее радостно забилось, и мысль как-то неясно запрыгала, рисуя скорую поддержку сына...

Она представила себе, как он в десять, двенадцать лет будет приходить с улицы, красный от мороза и серьезно, по-мужски, сообщать о том, что сделал... Потом подрастать будет... “В год” в работники можно будет отдать - хлебца посеют, а потом жеребенка купить, сама будет лелеять его, вырастет в большую лошадь... Дровнишечки... хомут...

И дальше, дальше быстро бежала мысль, рисуя самое скромное и возможное счастье матери...

Как в подать попадет, так и женить можно будет собираться... Даже и скромная свадьба при помощи добрых людей рисовалась... Молодуха - помощница... Все трое работать, работать без просыпу будут...

Но Илюшка, широко открыв синие с длинными ресницами глазки, ждал ответа и повторял:

- А, мама? Буду? А?

Мать, сложив на колени, уставшие от вязания руки, поправила сальный огарок, поставленный в деревянный подсвечник на опечек, и грустно и грустно поглядела на сына.

- Да ведь не умеешь ты еще... славить-то! - улыбнулась она и добавила с вздохом: - Да и не в чем тебе, милый мой!..

Оба задумались. Свечка полизывала растопленное сало, коптя и слабо потрескивая.

Маркеловна снова торопливо начинала вязать варежку, сосредоточенно и беззвучно шевеля сморщенными губами.

И оба подумали, сидя неподвижно на теплой печке, пока Илюшка не прервал молчание короткой фразой:

- А ты научи меня!

Мать снова с тоскливой негой посмотрела на сына и тихо, глубоко вздохнув, ответила:

- Я и сама-то не умею, милый сыночек, - и вязала, торопливо.

Затем, как бы вспомнив о чем-то, она погладила сына по волосам и успокаивающим голосом сказала:

- Погоди ужо... Я Миньку Нефедова позову... Он славил донись и тебя научит...

Глазенки у Илюшки засверкали, и он, открыв рот, молча смотрел на мать, положив обе ручонки на свои сложенные калачиком худые ноги.

А мать добавила:

- Пимы свои на тебя надену... Шапку у дяди Ивана попросим...

И, уронив вязание, прислонила его головку к своей плоской, давно высохшей груди.