Опора



Когда крик все-таки стал вырываться из груди, он медленно потащил опять свои пимы прочь от нового дома.

Его плач все больше и больше разрастался, оглашая сугробы, но буря подхватывала его и, завывая, бросала в белую мглу.

Илюшка шел медленно, еле тащил пимы по снегу и часто запинался, падая голыми руками в снег. Вот он упал против подворотни какого-то двора и силился встать, пурхаясь в снегу, а на него с оглушительным лаем наскочила большая собака и, схватив за кофточку, стала рвать ее зубами, тряся обезумевшего и вдруг смолкшего Илюшку...

Когда же страшный вопль вырвался из его груди, собака бросила его и, лая и рыча, металась возле него, как бешеная, хватая его за пимы, за кофточку, за шаль, пока, выбежавшая из избы девка, не ударила собаку сковородником...

В растрепанной, разорванной кофточке, в одном пиме, наполовину нагруженном снегом, побелевшими и окоченевшими руками Илюшка шарил в снегу спавший с него другой пим и ничего не мог ответить спрашивающей его о чем-то девке. Он только через силу выдыхал какие-то отдельные звуки:

- Сы-а... бы-а... к-ка...

И все шарил в снегу, отыскивая материн пим и неудачно поджимая босую ногу...

- Да беги ты скорее в избу... Замерз ведь до смерти! - кричала девка, но Илюшка шарил и все больше коченел, захлебываясь и выдыхая непонятные звуки, пока девка силой не поволокла его в избу.

Маркеловна долго сидела на печке, раздумывая и вспоминая свою, как-то незаметно увядшую, не виденную, но тяжелую и мутную жизнь.

Беспорядочно чередовались в ее думах обрывки от недавнего, то детского, то девичьего времени, чередовались, не задерживаясь в памяти...

И все прошлое было горько и печально, политое слезами и потом, такое безотрадное и унылое, как сжатая полоса поздней осенью. Вспомнилось и такое, что она не хотела вспоминать, и гнала его, стараясь не думать о нем, оно все-таки вторгалось в ее душу, впивалось в мозг, упрямо развертывая подробности и шепча на ухо под злое гудение бури над потолком избушки:

- А помнишь, как вожжами-то он тебя?..

- А как о печку головой стукал?.. Еще косы-то твои у него в руках остались...

- Да не надо, не надо! - отмахивалась Маркеловна. - Умер он... Прости его, Господи!..

Но шепот еще более зловещий, еще более властный настаивал:

- А босиком-то в одной рубашке на мороз - вытолкнул?.. А ночью-то... Помнишь, ночью-то, пьяный... волосы-то выдергивал... Исщипал-то всю, раздевши...

И что-то черное, тяжелым свинцом сдавливало грудь, горячим железом жгло сердце, и ныло все истерзанное, поруганное и изношенное тело...

- Господь с ним! - сказала Маркеловна вслух и, зашмурыгав носом, стала сморкаться в рукав и крючковатой рукой вытирать покрасневшие глаза. - Теперь некому так-то изгаляться... Умер, - упокой, Господи, душу его грешную... Илюшенька подрастет вот, дак, може, полегше будет...

И вздрогнула вдруг, насторожилась, двинулась с места и оглядела избу...

Вспомнила...

Вспомнила о нем и затрепетала вся... Соскочила с печки, поискала пимы... но ведь они на нем...

- Где же он долго так? Ведь уже вечереет! - суетилась по темной, сырой и маленькой избенке...

А буря на потолке выла все злее и постукивала в старое ведро, точно просилась в избу через трубу, как ведьма.

Кофтенки тоже нет. Накинула старую шаленку и прямо босиком вышла на улицу.

Посмотрела - буря метет, крутя снежной пылью до самого неба, и не видно изб...

Постояла чуточку. Кинулась было в избу... Опять постояла и, как была, босая и раздетая так и пустилась во всю прыть через рыхлые сугробы искать по избам Илюшку...

1909 г.