Опора

VI

Путаясь в шаль, Илюшка остановился среди сугробов снега. Ветер осыпал его снежным песком, насовывая целые горсти за пазуху, в рукава и за голенища пимов, а он стоял и, обливаясь слезами, однотонно тянул единственное слово:

- Ма-ама!..

Затем, начиная зябнуть и не переставая плакать, побрел мимо сугробов по безлюдной улице между наполовину погребенных в снег изб.

Но, вспомнив, что если вернется домой безо всего, то мать скажет, что он не ходил славить, что напрасно звала учителя... И ему будет стыдно...

Сдерживая плач и чувствуя, как начинают коченеть руки, он сквозь слезы стал твердить то, что так хорошо выходило с Минькой...

И пока твердил - помнил, а когда отыскал еще новый дом, чтобы “выславить” что-нибудь, то сразу почувствовал, как хитрые и непонятные слова отступали куда-то, точно их вырывала у него буря...

Но все-таки шел, бредя по белому снегу темной лохматой точкой, широко размахивая руками и с трудом таща по глубокому снегу огромные пимы...

Вот уж и новый дом с темными стеклами окон, тепло в нем, потому что где холодно - стекла белые, в инее...

Вот и желтое крыльцо с витым из железа колечком на двери... Зашел на него, сделав большие, почти мужские следы на тонком снежном слое.

Взялся за кольцо, но когда оно брякнуло - испугался. Только в груди что-то метнулось сильно и замерло.

- Лозество... Лозество... - начал было твердить, но слова опять куда-то ускальзывали.

Отнял руку от колечка и прислушался. Все молчит вокруг, только ветер шипит снежной пылью по крыше.

Может, выйдет кто и увидит... Может быть, скажет жалостливо, чтобы он зашел погреться...

Но никто не выходил, и Илюшке стало так себя жаль, что он прижался в уголок крыльца, притянул к мокрому от слез лицу свои озябшие руки и, сдерживая крик, стал вздрагивать всем телом и захлебываться накопившимся горем.