О деревенской бабе

 

“Доля ты русская, долюшка женская
Вряд ли труднее сыскать…”.
Некрасов.

Приходилось тебе, читатель, видеть настоящую деревенскую свадьбу в Сибири, со всеми ее обрядами и церемониями? Если приходилось, то тебе известно, как невеста, в течении целой недели перед свадьбой, в известный вечерний час плачет, причитая вместе со своими подругами, которые поют песню:

“Ой, ты прощай-ко моя трубчата коса, девья красота!..

И много других, в которых очень просто, но заунывно изливается ожидаемое невестою горе… И почти всегда невеста, в другое время бойкая и веселая деваха, до того разрыдается, что ее приходится освежать холодной водой… Значит она, прощаясь с девичеством, не ждет от будущности своей цветов лазоревых, не мечтает о супружеском счастье, как это делают обыкновенно наши барышни, весело смеющиеся и ликующие при выходе за любимого человека иди по расчету, а наоборот, ждет она только одно горе-горькое, заранее с ним смиряясь… Причем нужно сказать, что наши деревенские браки большею частью совершаются по усмотрению родителей… Отцу с матерью сказали, что их 19-летний сын “шляясь до полуночи” начинает “побалывать”: то курицу у соседа стащит и сварит на вечеринке, то окно вышибет у “виноватой девки”, то стены ей высмолит, то у отца мешок пшеницы стащит, - ну и решили: “давай женим его, а то, чего доброго, совсем избалуется парень”. И вот, в одно прекрасное время, когда парень уехал на мельницу или за сеном, мать со сватами идет к одному селянину и сватает. Не отдают. К другому – “Молода – говорят. – Пусть посидит, ума покопит”. К третьему – не так приняли, не надо… К четвертому – девка “хоть куда” и “не чуванлива”, а не пойду, говорит да и только, но ее родителям новая родня нравится: “Пойдешь! – говорят. Не перечь отцу-матери, стерпится-слюбится!”. Вот и “с начатым делом”! Бутылочкой закрепили, пришли сваты домой и сыну объявили, который хоть и сердито хлопнул дверью, но все же не протестовал… Ведут его к невесте чуть не “таском”, не глядит он ей в глаза с неделю, стыдится или боится и она его, но оба знают, что надо привыкать, не любо, не по сердцу, а надо… Да так вот и женятся и свыкаются…

Когда же наложены венцы – тут уж всякие рассуждения немеют, и жена становится безропотной рабыней своего благоверного, а благоверный с момента женитьбы почему-то считает своей обязанностью быть как можно грубее к своей жене и называет ее непременно так: “Эй, ты, баба!..”, “А ну-ка, стряпка, тащи напиться!” И признается большой лаской, если муж, иронически улыбнувшись, промолвит жене: “Эй, ты, едрено масло!” Или, когда молодая жена старается поиграть с мужем: “Куда ты, шлюха, лезешь! – и увесистый шлепок по мягкому месту свидетельствует мужнину ласку, а жена, почесавши больно ударенное место, рада, что муж удостоил ее этим “любовным” ударом. Одним словом, женатый парень имеет неограниченную власть над своей женой и каков бы он из себя не был, а все-таки молодая жена старается во всем угождать ему, слушаться его, как отца родного и бояться как огня…

Мне приходилось наблюдать массу и таких случаев, что сын деревенского богатея, плюгавенький мальчонка, лет 18-ти, не имеющий не только усов и бороды, но даже и ростом-то “аршин с шапкой” женится на здоровой, полной и нередко красивой девахе, лет 20-ти. И если бы ты видел, читатель, как смешно он командует своей женою, единственным существом в мире, которое его слушается и над которой он изливает всю свою глупую и необузданную власть. Он еще и нос-то свой не научился хорошенько вытирать, а, сидя за столом, маленький, сердитый, с навешенными на глаза волосами и почесываясь, скверненьким баском приказывает: “Принеси-ка, Маланья, напиться!”. Та приносит и подает. Он не берет и свирепо спрашивает: “Кому подаешь?”. “Напейтесь-ка, Мартын Савелыч!..” - терпеливо и смущенно поправляет свою ошибку жена. “То-то же!..” – рычит супруг и начинает пить. И Боже тебя, читатель, сохрани подумать, что это шутка. Нет, это не шутка, это упражнение в издевательстве над женою… И жена терпит, она даже весела, беспечна и суетливо трудится, за всеми ухаживает, потому что знает, что так надо… Да ведь это еще не все: ведь есть свекор, свекровь, золовки и деверя, которым также нужно воздавать должное, перед которыми также нужно унижаться и все время работать, за четверых, не разбирая ни поры, ни время, не зная ни сна, ни отдыха, ни праздника, ни непогоды: молода, здорова и валяй во всю моченьку…

Но вот прошел год, запищал первый ребенок, появилась люлька, и на второй день после родов встает с одра бледная, испитая женщина, стыдящаяся своей слабости, а потому боящаяся показать ее и даже не перевязавши живот, она метет пол, доит на стуже корову, таскает в избу дрова и воду… Привязывается нездоровье, медленно надрывающее и подтачивающее ее сильный и могучий организм… Чувство матери усугубляется тяжелым беспрестанным трудом. Долг к мужу, к свекру и свекрови, их упреки и строгость, из нее делают какую-то чудовищно-терпеливую рабыню, похожую на выносливую лошадь, и она “нянчит, работает и ест”…

Что же вы думаете, она и с этим смиряется, потому что везде так: и свекровь так же жила, и ее мать, и живут ее подруги… Она не унывает, даже характер ее становится смелее, слова резче, к детям она относится равнодушнее, а работа входит в привычку, в потребность… Есть у нее только одно бабье горе, да и то она никому не говорит, кроме, разве, своей родной матери, к которой иногда украдкой сбегает поплакать… Другому она никому этого горя не скажет, а ее семейные хоть и знают его, так тоже рассказывать о нем не в их интересах… Горе это вот такое: муж ее совсем на нее волком смотрит, и, как говорится “встала – не хорошо, пошла – не хорошо!”. Испечет ли неудачно хлеб, - возьмет муж ее за косы, ударит об пол и напинает каблуками. Опоздала ли на пашню – возьмет ременные вожжи и начнет пороть, приговаривая красноречивую мужицкую ругань; легла ли ночью спать – заскрежещет муж зубами и так нащиплет все и без того одрябшее бабье тело, что багровые синяки по неделям не сходят… И плакать не смей, ведь! За то, что по своему бабьему бессилью, плохо завязала сноп или второпях сломала глиняный горшок – муж больно, больно прибьет, а едучи в деревню заставит песни петь… Вытрет баба слезы, через силу горько улыбнется и, подавивши всякое человеческое чувство в душе своей, затянет песню… И люди видят, что баба весела, расторопна, терпелива… А годы идут. Ребятишки с каждым годом прибавляются, как грибы растут, белокурые, грязные, с оборванными, заскорузлыми от слюней рубашками… И некогда настолько, что иногда баба жнет в знойную летнюю пору, вся в поту, в пыли и, зачуяв внезапно появление нового ребенка, идет за кучу снопов и тут разрешается от бремени… Этих случаев очень много и только, вероятно, благодаря очень крепкому природному организму, редко случаются несчастья, последствием которых бывает смерть матери… Большею частью все сходит благополучно, и сама мать с успехом исполняет обязанности своей “повитухи”.