"Наяву бредят!"

...“Я не понимаю войны и должен
сойти с ума, как брат, как сотни
людей, которых привозят оттуда..”
Л. Андреев (Красный смех).

 

Помилуйте, господа! – кричал во все горло Петр Иванович своим гостям. – Да ведь это черт знает что такое?.. Просить мира, да ведь это – позор, ведь этого не бывало во всей мировой истории, ведь тогда стыдно будет нам, русским, глаза показать за границу!.. Что вы, какой тут мир?.. Во чтобы-то ни стало, нужно победить их, развалить, прогнать их дальше на их же дикие острова, макак поганых!.. И кто-то смеет еще мне говорить о мире, о постыдном мире!

Петр Иванович, размахивая руками, бегал по комнате, его красно-багровое лицо от прилива “патриотических” чувств, в совокупности с выпитыми по случаю дня Ангела супруги двенадцатью рюмками английской горькой, выражало полное пренебрежение к сторонникам мира.

- Да если бы кто посмел мне сказать, что нужен мир, я, ей Богу, в морду дал бы тому человеку! – сжимая кулаки, продолжал он пискливым голосом, свойственным его маленькой, прыткой фигурке. – И кто, какой дурак, может желать мира? Японцы у нас взяли Порт-Артур, Ляоян, Мукден, Телин… Разбили все наши эскадры. Вдруг им все это простить!? Здорово живешь!

Гости Петра Ивановича, состоящие из двух чиновников, его сослуживцев с женами, отставного подполковника и какого-то молодого человека, молча сидели вокруг уставленного закусками и выпивками стола и, казалось, внимательно слушали хозяина.

Петр Иванович в городе был не последним человеком; помимо того, что он имел чин статского советника, он пользовался всеобщим уважением публики и даже не раз получал официальную благодарность высшего начальства… Но бюрократом, Боже сохрани, он себя не считал и сам редко выпускал изо рта модное слово…

- Просить мира теперь, когда действительно все почти проиграно, – внятно и самоуверенно сказал подполковник, подливая коньяку в свой стакан чаю, - было бы весьма глупо… Тем более, что Россия уже не так слаба военными силами… Да и не бедна…

- К-гм!.. – кашлянул молодой человек и, нервно заерзав на стуле, закурил папироску.

- Нет, невозможно мириться теперь, - вставил один из чиновников, и особенно на таких невыгодных условиях, которые будто бы ставит нам Япония… Уж лучше продолжать войну, еще год, два, пять лет, но не мириться.

- Гм… К-гм!.. – кашлянул опять молодой человек, затягиваясь папироской и просматривая какой-то газетный лист…

- Но, ведь все-таки, господа, людей-то гибнет больно много! – сказал другой чиновник. – А чем дальше в лес, тем больше дров.

Молодой человек быстро опустил газету и пристально взглянул на этого человека.

- Так что ж, по-вашему, делать-то? – в голос спросили Петр Иванович и подполковник. – Неужели идти на этот позор?

- Господа! – неожиданно заговорил молодой человек. - А вот, что вы на это скажете: “В находящуюся в Виннице окружную лечебницу прибыла с театра войны, - читал он в газете, - партия сумасшедших в 109 человек… Бледные, изможденные, выкрикивающие какие-то слова, они привлекли к себе всеобщее внимание как живой, ужасный укор войны”.

Все разинули рты, но Петр Иванович нашелся:

- Что ж тут удивительного? Для родины и отечества мы должны не только сходить с ума, но и умирать, умирать, понимаете ли вы, молодой человек?.. И умирают, умирают, тысячи, десятки тысяч!

- А-да-а! – протянул подполковник.

- Гм! – кашлянул опять тот, к кому обращались вопросы и, переменив положение, заговорил нервно, торопливо.

- Ну, а как, господа, - сказал он, - если бы ваш покорный слуга не был русский, а был бы японец, поставленный в ряды воинов, и вот у него, то есть у меня, гранатой оторвало бы обе ноги, но не убило бы. Я кричал бы, вертелся без ног на одном месте, и вы бы чувствовали, что мне больно и тошно… Пожалели бы вы меня тогда или нет, если бы видели мои страдания?

- То есть, как это? – подозрительно спросил хозяин.

- То есть, как это? – вызывающе и глухо спросил подполковник.

- Японца-то?! – в голос крикнули дамы.

- Не японца, а японского человека! – сердито сказал молодой человек и встал.

- То есть, вы нам разъясните, милостивый государь! – с видом породистого петуха, приступил к нему хозяин.

- Извольте, извольте! – отвечал он. – Я вам разъясню. Только вы все-таки ответьте сначала на мой вопрос: “Пожалели ли бы вы меня или нет, если бы увидели, вот здесь, в комнате, вот тут на полу, мои страданья, мои мучения, и пожелали бы вы хоть сколько-нибудь облегчить мою физическую боль, хотя бы я и был японцем? Или бы вы радовались, что враг вашей родины, на ваших глазах, мучается от вашей же воли?..