Настасья



— Бог в помощь тебе, Настенька!

— Милости просим! — откликается она певучим голосом, а в руках у нее так и спорится.

Проезжие смотрят да дивуются.

— Эка девка-то, штоб ее клеймило!

— Ну, девка, язви её! И вилы-то у ней ровно живые, мотри. В праздник Настя причешет густые черные волосы, наденет яркий кашемировый сарафан и, повязав тяжелую косу целым пучком разноцветных лент, идет на полянку или на игрище. Мужики кивали на нее, в невесты за своих сыновей облюбовывали и

завистливо говаривали:

— Ну, девка! Ее конем не стопчешь!

— Эта может хозяйством править...

Потому-то и не боялась Настасья Данилки. Не токмо с Данилкой, она и с самим Сашкой Красным управилась бы.

Что Сашка с Ерёмкой? Сашка с Ерёмкой и сами чурались такого повелителя, потому что какой же он - Данилка Плюгавый - товарищ им, бесшабашным молодцам?

Они опивали его, обирали и только всего.

А Данилка все так же был одиноким и злился, что не мог добиться Настасьи.

Так злился, что готов был извести ее. Извести, либо причинить ей такое, чего не сумел бы сделать никто другой.

Такое причинить, чтобы изуродовать, обезобразить ее и потом посмеяться, поиздеваться бы над нею так же, как и она теперь издевается над ним.

Запала эта мысль в голову парня, сна лишила, ум последний вышибла, и не однажды выл он ночью хриплым воем. И никто его не жалел, кроме матери.

Услышит она ночью его плаксивый голос, вскочит и побежит к нему, спрашивает:

— Данилушка!.. Да ты пошто же не скажешь, што у те болит-то?.. А? Но так зол и так несчастен был Данплка, что не щадил даже матери. Лягнет ногами в заспинник кровати и закричит на нее:

— Уйди-и!..

Уйдёт она, а он вдогонку ей ещё свирепее кричит:

— Посто-ой!..

Она опять подходит к нему и тихо спрашивает:

— Ну-ну, чего же, сыночек, чего?..

— Ничего-о! - опять кричит Данилка и со всей силы колотит ногами в кровать.

Не знает мать, чего ей делать, и стоит в темной избе печальная, а Данилка, как бешеный, начинает визжать пуще прежнего и бросает в мать подушками. Все терпит она как наказание Божие за грехи свои, терпит и никогда не сердится на сына, а жалеет и все несчастье его принимает на свою вину. И долго в бессонные ночи отыскивает в своем прошлом какой-либо тяжкий грех, за который вышла ей такая немилость Божия.

Но перебрав в памяти свою молодость, замужество и подкравшуюся старость — не припомнит она ничего такого, что мучило бы ее совесть. Разве вот за скупость наказал ее Бог. Так ведь и скупой-то она была поневоле: за всякую копейку муженьком бита была...

Глубоко вздыхала и шептала впотьмах:

— Господи, один знает: Его святая воля, Батюшки Всевышнего... — И таково-то горько делалось ей, когда вспоминала, что сыну уже поди тридцать лет, а нет силы-возможности женить его.

Кто пойдет за него, урода непутевого?

Насмешкой казались ей льстивые советы соседок к Настасье присвататься. И жалко ей было себя, потому что нет у ней ни снохи, ни'внучаток на старости лет.