Настасья



И пошли все но сугробистой улице к дому Арипы Трофимовны. Следом тащились старики с костылями, старухи ковыляли, бабы бежали, ребятишки...

У дома Трофимовны народу толпа-толпой, шеи вытягивают, к окнам цепляются, засматривают в сени, заглядывают во двор. Из дому слышится рев сестренки и братишек Настасьиных, причитанье совсем обезумевшей Трофимовпы. Подруги Насти то и дело входят и выходят из избы с опухшими от слёз лицами.

— Ну, што? Как она?.. - спрашивают у них любопытные.

— Молчит... Хоть бы слово промолвила. Всю ночь просидела на кровати...

— Ну-те-ка, расступитесь, ребятушки! — просит староста, проталкиваясь сквозь толпу любопытных, а сам волнуется и шапку для чего-то скинул на улице.

За ним писарь и понятые вошли, в сенях Трофимовна в ноги всем им бросилась и застонала охрипшим, совсем не своим голосом:

— Не губите, родимые! Батюшки мои сердешные... Загубила себя моя доченька. Надежда моя и утеха желанная!.. 0-ох-ти, тошно мне, батюшки-н!..

Поднял ее, согнувшись, староста, лепетал что-то бессвязное, а сам всё медаль свою рукой придерживал.

Зашли в избу, помолиться даже на образа позабыли, остановились, у порога и смотрят на Настасью, точно застывшую на кровати.

Староста подошел к ней, тронул ее за плечо осторожно. Вскинула на него свои ввалившиеся глаза. Встала с кровати, нарукавник новый оправила.

Молчит, глаза потупила.

- Как же это ты, Настасеюшка? - робко спрашивает староста. - Грех-то с тобой как это случился, а? Расскажи-ка ты нам. сделай милость. Эй, ребятушки, не лезьте сюда. Не напирайте там... Сотский, не пускам, пожалуйста! А, Настасеюшка? Ну-ка, расскажи... а?

Молчит Настасья, нарукавник в руках то сомнет весь в горсть, то распустит. аккуратно разгладит его...

Высокая грудь опять заколыхалась порывисто, захрипело в горле, точно стнснул его кто тисками. И через силу промолвила:

- Они... они меня... В Мавриной нзбе... Четвертого дня... К Анютке пошла я... - оборвалась речь на полуслове, глотку схватило ей чем-то, поперхнулась она горем своим смертным.

- Ну, сказывай... Че к Анютке, а?

И опять напрягла силы, губы задергались, глаза остекленели, ни слезинки в них не видно: все застряли в горле...

- Я... к Анютке вечером... побегла... А они на иноходце. Сашка да... -порвалось опять.

- Как? А? Че такое?..

Размякла вся, опустилась на кровать, а потом вдруг вскочила, выпрямилась во весь рост и закричала диким голосом:

- Не виновата я! Не виновата я! Я пойду всему народу расскажу... - и кинулась в сени на крыльцо, и, охваченная свежим воздухом, сперва разрыдалась там, ухватившись за старые перила, а потом громким голосом завопила в отчаянии:

- Не виновата я! Хоть бы всех убила я и то Богу бы не покаялась! Люди православные! Четвертого дня... к Анютке я пошла вечером, схватили силой... Увезли на иноходце на Данилкином... в Маврину избу...

- Да кто, кто?

- Л Сашка Красный, потом Ерёмка. А Данилка шапкой рот затыкал мне-ка!.. — хлынули слезы, выступила краска на лице, засверкали глаза.

- Пошто ты не заявила тогда же? — спросил испуганный староста.

- Мамыньку... мамыньку свою бесчестить не хотела... Руки на себя наложить хотела... Да не дали. Не хотела говорить никому, окромя муженька своего суженого... 0-ох!.. Ох. тошно мне. Пусть бы он один только знал... Пусть бы он один убил меня...

- Ребятушки, как, же это. а? - суетился староста. - Ведь н впрямь они мошенники, а?

- Вот, люди почтенные, смотрите! - в исступлении разорвала Настя па себе сарафан и рубашку и обнажила молодую, покрытую багровыми синяками грудь свою. — Смотрите, как они терзали меня. Рот мне шапкой заткнули. Все тело мое искалечили... Честь мою отняли... Надругались силушкой... 0-ох! Ох, мамынька-а!..

Полуобнаженная, с распущенной косой, с большими сверкающими глазами, с ручьями слез на белом, вдруг похудевшем лице, она металась, как безумная. Загудела толпа, забурлила. Многие мужики с вобранными в плечи головами н крепко стиснутыми кулаками побежали разыскивать Еремку да Сашку Красного. И кричали все озлобленно:

- Сюда их велите. Сюда их. мошенников...

- А её миром всем отстаивать будем, коли што...

- Эй, староста! Приговор за неё составим, к начальству всем обществом, коли надо, пойдем...

В церкви к обедне зазвонили. Услышала Настасья колокол и вспомнила, что невеста она Зеновня, и закричала скорбным голосом:

- Батюшки родимые!.. Куда же я теперь деваюся? — и торопливо закрывала грудь, сгибаясь к перилам в стыде и отчаянии.

А вдали по улице с колокольцами под украшенными дугами, разметая пушистый снег копытами, мчались три тройки с нарядными людьми.

То брачный поезд Зеновия Самойлыча во весь опор подкатывал.