Настасья

IV

ыстро пронеслась молва на селе: Настя просваталась за сына богатого чуже-деревенского Самойлы Егорыча. Все радовались за вдову Трофимовну, потому что знали: сват ее Самойло - на всю волость славится умом, достатком к степенностью.

Радовались и гадали:

- Кто у нас в деревне по достатку мог равняться с Самойлой?

- Да окромя Семена Миныча - никто!..

- Да неужели же Плюгавому достанется такая девка?

Радовались!! судачили, что никто о девке худой славы испустил, потому что даже на вечерках Настя пары Себе не имела. Только Данилка иногда и лез к ней, да Сашка Красный, бывало, по целому вечеру глаза свои варнацкие таращил. Да и тот, как грязь от стальной шины, отскакивал. Злился он. что девка не покладиста, да виду не показывал, все в шутку обращал и, бесстыдно ругая Настю, похвалялся:

- Ох, ежели достанешься мне, Настя, высеку я из тебя щетины!

- Дак, видно, бодливой-то корове Бог рог не дает! - радовались Настины подружки. - Не доведется ему девку изводить, уйдет в другую деревню -поминай как звали...

И все они назавтра же валом к ней повалили.

- Снарядим, девонька, как царевну уберем, обошьем и проводим тебя... — говорили они и наперебой брали всякое дело, чтобы не дать самой ей делать ничего на последках. Ни шить. ни мыть, ни стряпать не давали ей.

И полились горной струистой реченькой песни их молодые от утра до вечера над буйной головой Насти, над красой девической...

Перед проводами жениха в город девушки вечерку у невесты устроили с угощеньем, с музыкой, с плясками. И никому не заказано было входить в дом Арины Трофимовны. Даже Сашка Красный с гармонией и Ерёмка Сураз пришли, а в углу под порогом, разинув слюнявый рот, и Даннлка стоял, бледнея из-за своей бобровой шапки потным бабьим лицом.

Стоял и слезливых глаз не сводил с красного угла, где, обнявшись, сидели Настасья с Зеновием. Как две свечки воска ярого перед иконой теплились они, молодые да баскне.

У Данилкн дыханье сперло в груди, и не от злобы одной, не от одной зависти, а еще от чего-то другого, в чем он и сам себе сознаться не хотел.

Ласково, как с малым ребенком, все в доме Трофимовны обходились теперь с Данилкой. Девушки в хоровод приглашали, в передний угол на скамью усаживали, орехов и пряников на подносе подносили. И не только насмешки, слова грубого не слыхал он теперь, но только от этого еще хуже на сердце у него делалось. Свертывалась злоба в ядовитый коми подкатывалась к сердцу, сосала его и росла, огромным и тяжелым камнем теснила нутро. Свет мутился в глазах у Данилки, и вся веселая, чумная и пестрая толпа сливалась в какую-то темную-темную стену, которая замкнула Данилку в тесном колодце и не пускает его никуда из удушливой ямы.

- Ишь, глазищи-то уставила... Смеётся! — проносится в больном мозгу его. — Шилом бы их выколоть...