Настасья

I

Перед богатеем Семеном Минеичем все мужики ломали шапки, а единственного сына его звали повсегда:

- Данилка Плюгавый...

Даже бабы, мывшие полы в доме Минеича. и те, убирая в горнице Данилки, часто отплевывались и ругались:

- 0-ох, да и гадина, штоб его язвило! Не приведи Бог, какой неопрятный да муторный...

Да и мать часто говаривала сыну:

- Што же это ты, Данилушка? Ведь уже, слава Богу, не маленький, пора бы обихаживать себя...

А отец презрительно, бывало, покосится на него, отвернется и со вздохом пробормочет:

- Подь он от меня к черту, срамец.

Но Данилка только сопел да почесывался, уставившись мутными глазами в пол.

Роста он был маленького, с коротким туловом и тонкими ногами, с блеклым безусым лицом, как у хворой бабы. Ходил вяло, вперевалочку, в длинном плисовом халате и в высокой бобровой шапке, как у старопрежнего боярина. Штаны и рубаху всегда носил длинные и просторные из одного куска цветистого ситца с разводами. Говорил тонким хриплым голосом; как заспанный, и не умел смеяться. Слушать же был охоч. Глаза закроет, рот разинет, язык положит на нижнюю губу и слушает, а слюни так и текут у него на подбородок.

Обиженный был Богом человек.

Мужики другой раз спрашивают:

- Должно быть, ты, Данцлка, третий сорт?

- Пошто-о? - растянет он, стараясь ртом поймать ответ.

- А по то, што мужик - первый сорт, баба - второй, а ты - третий... Понял?

- Поди ты к черту!.. - выругается Данилка и отойдет.

Недаром деревенские ребята, чтобы высмеять иную девку, советовали ей выйти за Плюгавого.

Плюгавый был парень Даннлка, а к девкам лез.

На вечеринках ли зимою, в хороводах ли или на игрищах, летом, везде, где молодежь “женихается” — везде Данилка тут как тут.

Его гонят, высмеивают, а он свое.

И привязался к Насте, самой пригожей и дородной девке в селе.

С большим норовом была эта Настя. Толкнет Данилку и крикнет:

— Иди ты к дьяволу, сморчок экой!..

А Данилка сядет возле, ухмыляется и глядит на всех слезливыми глазами, как будто он сделал что-то важное и похвальное,

Тогда Настасья бежит от Данилки куда-нибудь дальше, а над ним все потешаются...

Но он не унимался. Вновь искал глазами Настю и со злобной ревностью следил за нею, ходил по пятам.

И так он ей опостылел, что не глядела на него Настя, на глаза к себе не стала принимать. Никак не мог доступить ее Данилка... Озлился он тогда и стал ей грозить.

А Настя и в разум не брала бояться его. Только пуще прежнего смеяться над ним стала.

Тогда Данилка пошел к Мавре, старой бабе-шептунье, чтобы та тоску по нём нагнала на девку.

Но не помогли ни присушки, ни приворожки. Пуще противен стал он Насте.

У шептуньи Мавры сын был от солдата. Ерёмкой звали. Озорной, малый, взросший на кулаках да на зуботычинах. Так его “суразом” все и звали.

Лицо рябое, сам постный, злой, как пес цепной. И, то и дело, что-нибудь пакостил: либо драку начнет, либо курицу у соседа зарежет, либо у доброй девки ворота высмолит... Били его за это, но добру не выучили.

Дружил он только с одним Сашкой Красным, таким же озорным, бездомным пьяницей.

Этот был только поразбитней Ерёмки да покорепастее. Музыкант, плясун, песенник.

Около девок прямо как скоморох увивается. Только девки боялись его: вор был. Чуть прозевала - либо платок, либо ленту свистнет. Пропьет, а потом и бахвалится.

- Ты-ста сама мне дала. Погулял за твое здоровье... - и заржет, как мерин. Данилка, когда к Мавре ходил, возьми да и подружись с ними, благо было чем дарить их да потчевать: у отца денег вдосталь.

Для Сашки с Ерёмкой наступила сплошная масленица. А Данилка, обиженный всеми, перед вечеркой напоит их допьяна, надает им орехов да конфет и ходит, грозится:

— А ну-тко, потроньте теперь... Мне только свиснуть, дак... Только не успел досказать он своей похвальбы: какая-нибудь проворная девка сорвет с него шапку и заткнет ему рот.

- Ой, не ты бы говорил, дя не я бы слушала! — крикнет она н захохочет. Но шутнице такой доводилось солоно: через два-три дня у нее либо ворота высмолят, либо окошко выбьют, либо гусей н кур перережут.

Добился-таки Данилка, многие стали бояться его. Только Настасья по-прежнему в глаза и за глаза потешалась над ним н не боялась его приспешников. Не зря. видно. Настасья была дочерью Арины Трофимовны. Парнем бы ей родиться: силой ли, дородством ли - всем взяла, а в семье считалась главной работницей. В сиротстве да в труде выросла — не до поблажек было. С пятнадцати лет стала на все работы вместо хозяина. Заворот по хозяйству от покойного Максима Ивапыча остался большой, а работника нанимать Арина Трофнмовна не хотела.

— Сама в соку еще, - гооворила она, - а тут девка подрастает, - как бы греха не довелось какого. Да и люди все сказать могут...

Вот и впряглась во все одна Настасья. И делала не хуже мужика. Сама ходила за сохой и метала сено, молотила хлеб, возила корм. Все делала. В мужицких холщовых штанах другой раз и не узнаешь: девка ли, парень ли...

Только черная тяжелая коса да румяные девичьи щеки и выдавали.

И все в селе относились к ней с поклоном да почестью. Едут мимо ее полосы и кричат издали: