Нахал



- Не знаю покоя? Вот ты меня все-то не понимаешь! Да этот труд-то, это то “беспокойство” и есть мой настоящий покой, удовлетворение моего призвания, потому что люблю труд. В природе труд как развлечение, как удовольствие и это же хочу внушить тебе…

- Я тебя понимаю и совершенно с тобой согласна… Ну, где ты будешь купаться? Тут купайся, а я посижу здесь на бережке…

И она села, а он, спустившись к речке, стал раздеваться.

- И тебе, Капочка, не стыдно?

- Чего?

- А того, что я раздеваюсь вблизи тебя?

- Нет, нисколько… Мне женщины было бы больше стыдно, чем тебя, ибо так я за эти десять месяцев к тебе привыкла… Мне теперь кажется, что твое тело – часть моего тела, и одно без другого существовать не может. И действительно я никогда не пережила бы твоей смерти! Н7икода не пережила бы.

- Ну, а кого же, Капочка, ты мне преподнесешь? – весело и громко спросил он ее, хлюпаясь в воде. – Сына или дочь? А?

- И стыдно мне и сладко слушать эти слова твои, - отвечала она, смеясь. – И я даже не могу тебе приблизительно объяснить того блаженства, которое наполняет мою душу, когда ты говоришь о детях…

- Правда, это должно быть очень интересно, - серьезно сказал он, одеваясь… - Чувствую, что тут нечто есть такого великого и святого!..

- Ну, пошли! – сказал он.

- Пошли… - ответила она, ласкаясь к нему.

- Охотник наш поди спит теперь сном праведника, - сказал Герасим. – Жаль бедного: пчелы-то покусали… Ты завтра, Капочка, пораньше встань, да чего-нибудь, знаешь, горяченького приготовь к чаю.

- Хорошо, хорошо, дорогой мой, добрый!..

И так это было все просто и мило!.. И радовался я их счастью и завидовал ему… Хорошо у меня было на душе, легко и отрадно на сердце…

- Удивительный человек! – сказал я вслух, встал и пошел спать.

На востоке показался розовый отблеск утренней летней зари.