Матушкин грех



- Я... преосвященнейший владыко... Хотела просить вас, шоб вы ее, Соничку ж, поблагословили б.

- А с радостью... По милости Господней с радостью.

- Я принесу... Я принесу ее сейчас...

- Нет, нет... Зачем же?.. Может быть, дитя уснуло... Я сам пройду...

Архиерей встал и, шелестя шелком мантии, медленно направился в угловую комнату вслед за матушкой.

Отец Максим шагнул было за ними, но нерешительно остановился и заметил, что оставшиеся в зале, как бы почувствовали передышку, зашевелились, закашляли, вполголоса заговорили между собой и вытирали пот со лбов.

Матушка подошла к колыбели, открыла положок и улыбнулась:

- Уж же и правда: спит...

Архиерей склонился над ребенком, медлительно перекрестил обеими руками, вслух произнося молитву, и, дотронувшись до лба малютки, выпрямился и молитвенно взглянул в передний угол на иконы.

Затем снова склонился над ребенком, и на этот раз лицо его почти коснулось лица матушки, а глаза скользнули по ее белой высокой шее. Она повернула к нему голову, и глаза его ей показались уже не такими, какими были за столом и в церкви... Она не в силах была отвести от них своего взгляда и, поправляя на ребенке одеяльце, зарделась, и, учащенно дыша, большими глазами смотрела на владыку...

А он осторожно взял повыше кисти ее руку, вкрадчиво и тихо, совсем не как архиерей, проговорил:

- Какая у вас шейка лебединая...

- Что вы, что вы, преосвященнеший владыко... - затрепетав, попятилась она...

- Ничего... Ничего!.. - вздохнул архиерей и опять перекрестил ребенка.

- Я сейчас, преосвященнейший владыко... - кинулась она к дверям. - Отец Максим, где же ты?..

Но архиерей уже величественно шел в залу и снова излучал из ясных глаз своих и тихий свет, и благочестие...

Отец Максим, встретив его в дверях, прошел в залу, а матушка осталась в детской и, захватив лицо руками, не могла понять, что делается с нею: горит она или больна, или во сне увидела что-то жуткое и вместе с тем мучительно влекущее к себе своей неведомой загадкою. Но она оправилась и обернулась к выходу, чтобы идти к гостям и на пороге в детскую увидела большие, страшные и молчаливые глаза отца Максима, вонзившиеся, как мечи, в ее растерянное, огнем пылающее, лицо.

Затем она не видела, не слышала, как собирался архиерей, о чем он говорил наедине с отцом Максимом и как прощался с нею, садясь в свою карету... Она помнит только, что архиерей уехал вечером, и возле кучера на карете горели фонари... А еще помнит, что отец Максим после проводов увел ее в спальню и придушенно шептал:

- Слышишь ты: владыко милостив ко мне... Я ждал наказания, а выходит милость: он пожелал меня перевести в город... А там дорога гладкая - в протоиереи... Ха-ха-ха! Карьера... Так вот какая ты волшебница... - и он больно сжимал ее маленькие руки и поедал ее большими страшными глазами...

Но матушка не понимала ничего. Она потерянно смотрела на отца Максима и будто прислушивалась к тому, что происходит в ней, но ничего н могла услышать. кроме того, что как-то робко и неровно билось ее сердце и дрожали длинные ресницы...