Любава



И третья появилась мысль: "Ну, уж тогда в деревню не показывайся... Засмеют, осрамят и стар и млад..."

А Тырлыкан все наговаривал:

- Вот: завтра лошадей оседлаем, писарь сегодня уехал: дорожка есть - в село поедем, обновы купим... Потом знакомый поп найдем... Той-свадьбу сделаем... Гу-у-ля-ай! - весело прикрикнул и захихикал Тырлыкан.

Вошел Сапыргай.

- Собака тут! - ткнул он за дверь юрты и бросил туда кусок баранины.

Любава встала. Пошла в передний угол, присела на постель, потрогала медвежью шкуру, разостланную на сумах, и передернула плечами не то от озноба, не то от брезгливости.

- Вот избу русскую построим, - снова начал искушать Тырлыкан, - Сама стряпать будешь, все чисто убирать будешь. Чего? Завтра знакомый поп найдем...

- Не надо попа! - вдруг резко выговорила Любава. - Так, по-татарски буду жить... Твоему идолу молиться буду, - крикнула она сквозь слезы и толкнула кулаком в раскрытый сальный рот деревянного божка с медными солдатскими пуговками вместо глаз.

- Уй-уй!.. Нашто дерешься? - с суеверным страхом зашептал калмык. - Этот Бог скотину пасет...

Но Любава не слушала его и, навалившись грудью на медвежью шкуру, дала волю накопившимся слезам.

Сапыргай, не понимавший ничего, сидел возле огня, подбрасывая в него сухие ветки, недоумевающе косился в сторону плакавшей русской девки...

А Тырлыкан, забыв об обиженном идоле, утешал Любаву:

- Пошто плакать? Вот: хозяйка будешь, домой в гости сама поедешь... Иноходного коня Сапыргайка оседлает, Саврасого!..

Но Любава плакала навзрыд.

За юртой, у дверей, жалостно повизгивал искусанный собаками Барбоска.