Любава



Эта тюрьма, что построена русским, -
Тюрьма, в которой Канза умер.
А эти слова, что русский говорит,
Больно скребут меня под ребрами.

И долго, постоянно скребли у Тырлыкана под ребрами русские слова, только всегда терпел он.

И в ту ночь, когда Любава ушла из дома, скребли под ребрами у него слова только что уехавшего из его аула русского волостного писаря Михайлы Васильевича.

- И когда ты сдохнешь, Тырлыканка? - без злобы кричал писарь. - Из-за тебя вот коня чуть не решил... Повестку тебе привез, на суд вызывают... Почему за подножное не платил? Вот сколько: двести семнадцать рублей недоимки накопил...

- Уй, Михалша Василич!.. Какой непоимки?.. Какой подножный? - обиженно пищал Тырлыкан и все-таки смеялся узкими глазами. - Вся кругом наша земля, у калмыков у всех своя земля... Даже русских пускаем жить. Вон Захаркина заимка живет, вон Иванкина заимка живет, много живет... Какой такой двести семнадцать?..

- Ты о земле и рта не разевай, а то я живо протокол аграрный на тебя...

- У-уй, Михалша Василич! Пощто бротокол? - испугавшись, еще униженнее захихикал Тарлыкан и повел писаря в свою шестиугольную юрту угощать аракой, и чаем с затасканным пряником от знакомого купца.

Потом подарил ему козьих шкур на доху, узду под серебром и переметные сумы, в которых писарь уже сам под добродушное хихиканье Тырлыкана поймал и посадил двух живых ягнят.

- Трудов, друг, много попадать к тебе! - садясь в седло, сетовал Михайла Васильевич, как бы недовольный подарками и как будто он привез не повестку о взыскании с Тырлыкана двухсот семнадцати рублей, а всю эту сумму от какого-нибудь недобросовестного должника.

Тырлыкан в своем большом шестиугольном срубе, крытом берестой, изредка подкладывал дрова в еле тлеющий костер и, кашляя от дыму, не мог сообразить: какие такие двести семнадцать рублей?..

В это время в ауле поднялся свирепый лай собак.

Тырлыкан насторожился. Потом толкнул ногой спящего возле костра племянника Сапыргая.

- Ступай, погляди: кто там?

Сапыргай поднялся, почесал темную, никогда не мытую и не застегивавшуюся грудь, просунул в рукава старого кожана руки и без шапки вышел из юрты...

А там уже вышли из своих юрт два пастуха и натравливали злых собак на человека, который стоял поодаль от аула у комолой, толстой лиственницы и что-то кричал бабьим голосом...