Любава



Захар, покойник, в дружеской беседе болтал ему, бывало:

- Таныш, твой, купец, на Ирбитской-то, поди, продаст на тысячу, а тебе скажет - на пятьсот...

При этом в глазах Захара вместе с усмешкой сверкала зависть.

Но Тырлыкан Захару не хотел верить.

Тырлыкан весь год ездит к купцу, берет товар, как у себя дома... Купец никогда слова не скажет, - дает. "Бери. После Ирбитской рассчитаемся..." - скажет и ведет чай пить в горницу...

- Худой человек так не сделает... - тоненьким, сиплым голоском говорит Тырлыкан Захару, доставая и закуривая трубку.

Но Захар терпеть не мог табачников и постоянно говорил:

- Ну, с этим, друг, на улицу ступай!..

И выводил хихикавшего Тырлыкана из избы.

Тырлыкан никогда не обижался и продолжал беседу на улице.

- Все ладно: кони много, бараны много, деньги водятся, - говорил Тырлыкан, - Одно худо: бабы нет, хозяйки нет...

- Мало их, калмычек-то разве?! - советовал Захар, усмехаясь в бороду. - Взял бы да и женился!

- Какой черт! - всхлипывая, пищал калмык. - Калмычки у меня не ведутся. Три бабы было - все умерли... Ни одного ребятишка не оставили...

- Сам больно барахлявый, вот и ребятишек нет, - резонно замечал Захар. - Гляди, ты весь-то аршин с шапкой. Какие от тебя будут ребятишки? Другое дело, - старичонко уж...

- Какой старик?! Пятьдесят годов, - разве много? Отец сто лет прожил, - возражал Тырлыкан и, присев на корточки, долго выколачивал о носок обутка трубку.

Однажды, так же выколачивая трубку, Тырлыкан вдруг визгливо захихикал и сказал:

- Ты вот чего, Захар... я твою девку Любку замуж отберу!..

Захар выругал его по-русски крепким словом и ответил:

- Ты шутки-то, друг, не шути... Где же это слыхано, чтобы за некрещеного татарина русских девок выдавали?!

- Пошто не крещеный?.. - завопил, вставая на ноги, калмык. - Давно крещеный!.. Лет теперь, поди, двадцать будет. Мисанер был, сам крестил... Бумагу дал. Русское имя "Степан Василич" дал... Как не крещеный?..

- Давно крещеный, а тряпичной Катеринке молишься... - добродушно усмехнулся Захар. - Брось, не дело-то болтать, пойдем-ка чай пить...

Такой разговор при жизни Захара повторялся много раз. Раза два уже затевал его Тырлыкан и после смерти Захара при Никите и при Федотовне. А прошлой осенью проездом от родственника, у которого было камланье, Тырлыкан заехал на Захарову заимку и заговорил с самой Любавой. Никита и Федотовна были на ярмарке.

- Да ты сдурел, татарская башка, изжаби те! - с хохотом ответила ему Любава. - Как я почну тебя охаживать ухватом за такие речи-то!..

- У-у-уй, сама сдурел, девка!.. - пищал, смеясь, Тырлыкан и слезливо щурил и без того узкие и впалые глаза, между которыми лежала широкая и плоская переносица. - Ты думаешь, я старик... Нет, приходи, сама узнаешь, я не старик еще, - простодушно уверял он, теребя и без того выдерганную реденькую, полуседую бороденку.

На нем в то время был белый бархатный халат с лисьим воротником и широкой каймой по подолу из рыжей лошадиной шкуры шерстью вверх, на ногах были новые "кисы" из шкурок маральих ног, а на голове высокая барашковая шапка.

Тырлыкан молодцевато сел на окованное серебром седло и, уезжая с заимки, подбоченясь, курил свою трубку и пел из любимой песни о Канзе-богатыре.