Любава



Писарша, сморщенная, высохшая от болезни женщина, усадила молодых в передний угол и простосердечно величала их по имени и отчеству, а писарь Тырлыкану подливал вина и, подвыпивши, пытался даже целоваться с ним.

Но Любава отставляла вино от Тырлыкана и не давала ему много пить. Тырлыкан хихикал и с видимым трудом удерживал себя от выпивки, но слушался, часто вылезал из-за стола и садился под порогом с трубкой в зубах.

Законной женой Тырлыкана, новобрачной, поехала в аул Любава. Приехала, вошла в шестиугольный, грязный, закопченный сруб, заваленный шкурами, сбруей и другим добром калмыцким, и опустила руки.

- Господи!.. Пречистая Богородица, да это што же я наделала!..

И задохнулась, заревела, толкая от себя совсем потерянного, маленького, отвратительного старика.

Наревелась, наплакалась вдосталь и с озлоблением принялась наводить порядок и чистоту в новом своем жилище... Все прибрала, перевернула по-своему, вычистила, подмела, изжарила баранины, а есть не стала... Села на свою постель да опять в слезы...

И так прошло с неделю, пока в аул не заявились братья.

Никита шагнул в юрту со свирепым взглядом, и по его движению Любава поняла, что он хочет снова схватить ее за косы.

Он уже шагнул к ней и процедил сквозь зубы:

- Дак ты так-то нас срамишь?!

Но Любава схватила со стены Тырлыканов нож и, пряча его за спиной, закричала:

- Только тронь меня!.. Уж ежели я за татарина пошла, - мне все равно теперь!..

И Никита отступил.

- А дьявол тебя бей, коли так!.. - вдруг обмякнув, проворчал он и посторонился при виде входившего в юрту Тырлыкана.

- Н-но, здравствуй, проходи! - захихикал Тырлыкан и сбросил на пол для сиденья Никите одно из седел. - Садись, сват-брат...

Никита смерил глазами Тырлыкана, скосился на Любаву и спросил:

- Да у вас и взаболь што ли все излажено?

- На вот!.. На этой неделе поп венчал! - строго объявил хозяин.

- А-а, будьте вы прокляты! - выругался Никита и мирно сел на седло.

Вскоре Сапыргай внес дрова, а Любава принялась готовить ужин.

Только Любава ни слова не сказала братьям, а с Тырлыканом вдруг стала ласковее и веселее глядела на него.

Тырлыкан, посмеиваясь, жаловался новой родне:

- Вот: баба есть, поп привязал, а со мной не спит... Я ночью говорю: "Иди со мной лежать - теплее будет". Она не хочет... Ишь, свою постель состроила...

И, обращаясь уже к молодой жене, он строго спрашивал ее:

- Пошто ты сердишься, чего ли?..

- Вот, погоди ужо: состроишь избу русскую, может быть, приобвыкну... - уклончиво ответила Любава и потупилась.

На другой день Никита с Трошкой ушли домой веселые и унесли с собой подарки Тырлыкана: две волчьи шкуры, пару сухих маральих рогов да узду под серебром.

Федотовна, узнав подробности, долго позаочь ругала и кричала на Любаву, грозила снять с нее свое родительское по гроб жизни нерушимое благословение...

Но когда через четыре дня Любава в сопровождении Тырлыкана подбежала на лыжах прямо к окнам избы, Федотовна вдруг радостно запричитала и в одной юбочке выбежала навстречу дочери.

Непривычно было для Федотовны называть Тырлыкана Степаном Васильевичем. Она глядела на него и не знала, о чем теперь говорить с Любавой... А Любава, выполняя обещание, данное священнику, перед едой и после еды кричала Тырлыкану, как глухому: