Лесные короли

Литературно-критический абрис

I

Михаил Григорьевич любил свое лесничество, как самого себя. Он был холостяком, охотником по перу и пуху и большую часть времени проводил в лесу.

Часто отправляясь в лес, он чувствовал какую-то отеческую нежность каждому деревцу, всякому ручью, дорожке, камешку, как будто все это были давнишние и младшие друзья, которых надо заботливо любить и охранять.

Иногда, не выезжая в лес с неделю, он обстоятельно расспрашивал объездчиков о новостях и происшествиях в лесу и как бы между прочим вдруг припоминал:

- А что сосна у Крутого Ключа, помнишь, с затесью, поправилась?

И, получив подробный рапорт о сосне, лесничий наставлял:

- Там у Бродка есть старая береза с кокориной, в дуге кокорины губа растет, так ты посматривай - я берегу их для коллекции...

И лесник и объездчик следил за сосной и за березовой губой и в следующий раз, не ожидая вопроса, докладывал:

- Так что затесь на сосне покрылась серой... Сосна в добром здоровье, только что верхушка пошла вширь... Должно, рост остановился.

Михаил Григорьевич был доволен, что его объездчик смыслит в лесоведении, и говорил:

- Хорошо... Спасибо...

Объездчик же рапортовал дальше:

- Так что и губа вашего высокородия... березовая, то есть, в сохранности...

Михаил Григорьевич улыбался неудачному выражению объездчика, потом расспрашивал о глухарях, о том, не высыпали ли тетерева, если дело было летом, о раскраске белки - если осенью.

Сведущий объездчик вдруг преображался и спешил:

- Семь кулем, вашескородье, конфисковал... Должно, опять Антроповы сыны наставили...

- Так, так, так... - твердо поощрял Михаил Григорьевич. - Кулемы к черту, к черту, а охотников лови, лови да в протокол... Капканами брать зверя в моем лесу я не позволю.

Возмущенный сообщением, он вскоре ехал на охоту и самолично, зорко, через золотые очки посматривал между деревьев, нет ли коварного и скрытого врага зверей - кулемы или капкана.

Обыкновенно на охоту ездил он на паре простых лошадок, в простом плетеном коробке, и кроме объездчика на козлах, брал объездчика верхом, который то и дело по указанию лесничего делал разведки насчет дичи, а главное, ловил или проверял порубщиков.

Михаил Григорьевич одевался просто, в бобриковую верблюжью тужурку, в высокие простые сапоги, в ушанку шапку без кокарды. Большого роста, плотный, с полуседой подстриженной бородкой, он походил на прасола, торгующего лошадьми, если бы не носил золотых очков и не обладал певучим, мягким, барским голосом.

Ездить с утра до вечера по лесу, осматривать, считать пеньки, о том о сем калякать с лесниками, ночевать в палатке у костра - для Михаила Григорьевича было настоящей жизнью, в которой он был добр и весел. Сидеть же дома, составлять бумаги, подписывать билеты, читать начальнические циркуляры или выслушивать рассказы старой экономки о новостях и сплетнях на селе было для него ленивым прозябанием, которое давило скукой и клонило в долгий и тяжелый сон.

Оттого и в холостой его квартире было неуютно, все разбросано, запылено и одиноко. И оттого же Михаил Григорьевич все чаще уезжал в леса, раскинувшиеся на сотни верст по горам, по долам и долинам рек и речек.

Иногда, заехав на одну из гор, лесничий, прищурившись, оглядывал синеющие дали и с чувством глубокого удовлетворения думал: "Да, есть где поохотиться... Есть где побродяжить".

И Михаилу Григорьевичу хотелось в этот миг загородить огромное лесничество высокой стеной, у ворот поставить стражу и царствовать в лесу единолично... Пусть бы рос и дичал лес, плодились и множились звери и птицы, а Михаил Григорьевич бродил бы в нем, как в запущенном саду, и только изредка бы пропускал гостей из города и угощал бы их неслыханной охотой.

Но эти думы посещали Михаила Григорьевича ненадолго. Он тут же внутренне смеялся над собою, считал свои мечтанья вздором, а себя старым дураком, к которому прокрался бес в ребро...