Лебедь

III

Совсем стемнело.

Ротмистр не вдруг заметил, что у него нет ружья. Он долго оглядывался вокруг, искал и не мог поверить, что его любимый Зауэр утоплен. Но когда убедился в этом, почему-то не пожалел ружья... Он больше жалел папиросы, которые промокли, и страшно боялся, что не отыщет сухой спички и откладывал в сторону те, которые казались сухими.

Островок был маленьким, несколько десятков шагов вдоль и поперек, но на нем было несколько сосен и обнаженных небольших березок.

Ротмистр развел костер и, раздевшись, сушил свои штаны, чулки, куртку, то и дело, поворачиваясь к огню то боком, то спиною.

Когда в душе он готов был уже над собой немножко посмеяться, над головою вдруг пронеслось жалобное и пронзительное:

- Кл-ы!..

И еще жалобнее, но тише в ответ с озера:

- Ку-ы!..

Лихорадочная дрожь еще сильнее стала бить его. Он прислушался, как вверху, в холодной темноте, шумят крылья большой улетающей птицы, которая издали снова послала ему:

- Ку-ы!..

И снова с озера надтреснутое и скорбное в ответ:

- Ку-ы!..

Как ни была черства душа пана Пржецкого, он весь содрогнулся от тоски, звучащей в лебединой перекличке...

Он понял, что подстреленный им лебедь умирает, а верхний ищет своего друга и поет свою тоску... И в кликах того и другого так много было скорби, так глубока была тоска о жизни, что ротмистру стало больно, ему захотелось вдруг снова бросится к озеру, достать лебедя и, обняв его, вместе с ним надрывным плачем откликаться на зов одиноко летающей во тьме птицы.

А птица снова проносилась над островком и снова слала на землю свой одинокий плач, и все тише, как удаляющееся эхо, отзывался ей лебедь снизу...

Ротмистр неподвижно сидел у костра и слушал...

По временам он приходил в негодование на самого себя и стыдился своей жалости к птице, но когда лебедь снова налетал и пел, ротмистр невольно подчинялся его тоскливой песне и готов был плакать.

Он чувствовал усталость, его по временам одолевала дремота, и била дрожь, но все отчетливее в сознании определялся отзвук на лебединую тоску... Все явственнее вырисовывался смысл того, что есть он сам и для чего живет...

Ведь, он так же одинок и отгорожен от материка жизни, как сейчас на этом островке, откуда он не смеет куда-либо пойти искать спасенья ночью...

И не лебедь лежит на льду озера, а собственно им подстреленная совесть его. Это она плачет скорбью об иной, лучшей человеческой жизни и не может подняться с холодного льда на зов летающего в высоте и плачущего Бога...