Лебедь



Мотков опять откинул на левое плечо бороду и опять не выстрелил.

- Лети, матушка, живи с Христом!.. - благословил он взглядом утку.

Ему почему-то стало хорошо. Хоть и ругается он постоянно с ротмистром, а, все-таки, чувствует к нему всегда какую-то досадную привязанность и жалость. Так иногда бывает жалко плохого, но родного брата.

- Человек он, и я человек!.. Мне сорок пять, ему под сорок... Если бы тридцать скинуть, - мог бы отодрать его за уши... А теперь не отдерешь, не переделаешь... Далеко друг от друга отошли разными дорогами... Н-да-да-а!..

Ротмистр исчез из виду. Солнце закатилось. Мотков посидел еще и, разрядив ружье, взял его на погон и отправился к палатке.

... Ротмистр подходил к синеющему и еще не вскрывшемуся озеру.

Далеко на средине его кричали варнавки, вблизи свистели кулики, где-то крякала утка и шептался селезень. Дружными зелеными толпами по берегам стояли сосны и как будто ждали, когда растает озеро, чтобы посмотреть в его зеркальную гладь.

Ротмистр шел по берегу, виляя по излучинам, и нес в себе какую-то смутную досаду. Он непрерывно сосал папироску, запаливал от окурка, и стальными, холодными глазами оглядывался вокруг, держа ружье на изготовке.

Хотелось хоть кого-нибудь убить: может быть, хоть выстрелом спугнет досаду. А досада какая-то странная, щемящая. Всегда, когда он был один в лесу или в поле с ружьем, она поселялась в нем, теснила и мешала глубоко вздохнуть всей грудью. Между тем, иногда ему хотелось закричать беспричинно и свободно, чтобы расхохоталось от веселья эхо, и чтобы сам он почувствовал себя родным природе... Но он никогда не мог почувствовать в себе свободы, и всегда природа ему была чужой и как будто даже таила против него что-то враждебное.

И ему захотелось теперь на ней сорвать обиду, отомстить ей хоть чем-нибудь. Если бы мог одним пинком повалить сосну, стоптал бы весь бор, завалил бы им озеро и прогнал бы всю пернатую тварь куда-нибудь дальше... Пусть будет всюду также пусто, как в его душе...

И тут же вспомнил о Моткове.

- Скотина!

А, впрочем, что Мотков?.. Мотковы - все люди. Весь свет - один сплошной, издевающийся и ненавидящий Мотков... Что Мотков, когда даже самый близкий человек, - жена, и та как будто презирает...

Для ротмистра многое понятно. Догадывается он и о симпатиях к себе нотариуса, да только все копится в душе, и неизвестно - когда и в какую форму выльется...

Он крепко сжал ружье и шел все дальше в темнеющую глушь бора по берегу.

Уже потухли золотые краски вечера, и синие сумерки окрашивали даль.

Вдруг впереди, на фоне темного бора, нарисовались две белые и крупные, летящие над озером птицы. Они летели полукругом и, видимо, выбирали место для привала. Их крылья широко и плавно реяли и колебались, и вскоре птицы, поставив их на ребро, круто повернули к берегу и одна за другою направились навстречу ротмистру.

- Лебеди! - шепнул он и заранее навел ружье.

Лебеди не видели его и летели прямо, и устало опускались все ниже. Видимо, далекий путь тяжелыми сделал их крылья. Радостным дуэтом крикнули они, садясь на синий водянистый лед вблизи от небольшого островка. Вот опустили ноги, побежали по льду и бережно сложили крест накрест сероватые крылья.

Ротмистр тщательно прицелился и выстрелил.

Одна из птиц быстро взмыла кверху, а другая затрепыхалась на льду, извивая белую змеевидную шею.

Ротмистр бросился к ней по льду и выстрелил по птице еще раз, но сгоряча промахнулся. Птица все также билась, крутила вокруг себя длинной шеей и неровным, калечным бегом пустилась от охотника по льду...

Ротмистр прибавил шагу и вдруг услышал, что лед зловеще зашуршал под ним, и он полетел в мокрую ледяную яму... Он уже не думал сопротивляться смерти: она так властно заглянула ему в глаза; но под ногами почуял дно, а вместе с ним и страх, и страстную жажду борьбы за жизнь. Он ринулся всей грудью из воды, и ползком, весь мокрый и пришибленный, с рабской мольбою о спасении, подбирался к островку.

Вошел и не знал: радоваться ему или негодовать.

Берег, с которого он пришел, был далеко и казался отрезанным широкой и зияющей полыньею...

Он понял, что попадать туда он не решится, и, мокрый по горло, стоял, расставив ноги и руки и, чувствуя, как все мокрое тело вдруг озябло и затряслось.